Содержание материала

О ТРЕХ ПРИНЦИПАХ, ЧЕТЫРЕХ ВОПРОСАХ И КОЕ-ЧЕМ ЕЩЕ
Т. Андерсен
Касаясь психологии самого креативного действия, я упомянул следующие взаимосвязанные аспекты его: расположение внимания по отношению к чему-либо ранее не упоминавшемуся; открытие скрытых аналогий, привнесение в сознание аксиом и привычек мыслей, которые были встроены в код и принимались как само собой разумеющееся; раскрытие того, что всегда было здесь.
Это ведет к парадоксу: чем более оригинально открытие, тем более очевидным оно выглядит после. Креативный акт — это не акт творения. Он не создает что-либо из ничего: он открывает, выбирает, сочетает, синтезирует уже существующие факты, идеи, умения. Чем более знакомы части, тем более удивляет новое целое.
Артур Кёстлер

Введение

Мои рассуждения об основах и развитии процессов размышления изменились за годы. Сначала я считал, что эти процессы — плод ума. Сейчас я так не думаю. Я думаю, что они, скорее, — следствие чувств. Не зная об этом в то время, когда процессы размышления впервые встали в центре моего внимания, в марте 1985 года, я испытывал непонятную неудовлетворенность. Быть терапевтом — это прежде всего строить органичные отношения с людьми, а когда я и другие чувствуем «дискомфорт», находясь вместе, — это сложно.
Я понимаю, что процессы размышления отличаются от того, как я ранее описывал их. Эти процессы содержат гораздо больше, чем я могу видеть или слышать.  Поэтому рассказ о них — это упрощенная версия того, что я (в соответствии с моими предубеждениями) нахожу интересным для описания. То, что я слышал и видел, описано в моих метафорах и на моем языке, и я никогда не принимаю как само собой разумеющееся, что слова мои создают те же мысли и образы у читателей, что и у меня.
Что я постараюсь сделать в этой главе — это выразить свои мысли на языке, который близок «обычным» людям.
Я ожидаю, что люди будут интерпретировать все, что они здесь прочтут, в рамках своего опыта и что эта глава может предложить читателям поразмышлять над своей работой и своим пониманием обсуждаемых вопросов.
Цель этой главы — описать не только процессы размышления, но и контексты, в которых они появляются и развиваются. Так как части этих контекстов являются моими собственными суждениями, то некоторое внимание я уделю тому, как вместе с изменением моих суждений менялась и моя жизнь терапевта. Процессы размышления можно рассмотреть как герменевтические круги.

Замечая чувства дискомфорта

У меня была обычная жизнь врача северной Норвегии, в практике которого обычные жалобы на дискомфорт в теле. Боли и затвердение в различных частях тела (шея, плечи, спина) были самыми частыми жалобами пациентов, но они были «слишком» обычными, чтобы вызвать интерес. Медицинская школа, которую я окончил, не учила нас, врачей, как обращаться с этим, поэтому нам приходилось набираться опыта самим. К счастью, я встретился с норвежским физиотерапевтом Гюдрюн Ёвреберг, которая представила меня своему учителю Адели Булов-Хансен, другому норвежскому физиотерапевту. Они обе помогли мне увидеть мир, который я раньше не видел. Многолетняя практика Булов- Хансен привела ее к выводу, что дыхание и движения очень тесно взаимосвязаны; наше дыхание влияет на наши движения, и наши движения влияют на наше дыхание. Все наши чувства тоже «приходят с дыханием»: мы по-разному дышим, когда смеемся и когда плачем.
Наши движения, иногда утонченные, иногда грубые, — результат работы мышц, которые «протягивают», разгибают различные части тела (например, колено), и тех, которые «сгибают» их. Нам нужно и то и другое, чтобы держать в балансе части тела.
Булов-Хансен заметила, что в трудные периоды, когда человек грустит, волнуется или злится и не хочет, чтобы другие это видели, он находится «вне баланса» в том плане, что некоторые части его тела усиливают активность, а другие ограничены в своей активности. Человек старается «сгруппироваться», и тело в это время «закрыто». Читатель, возможно, видел тех, кто скрещивал руки на груди и наклонялся вперед— это выражение «закрытия» тела.
Булов-Хансен также заметила, что когда тело напряжено, ограничивается и дыхание. Когда человек расслабляется, «протягивает» тело, то возникает внезапный вдох, и при вдохе есть желание продолжать вытягиваться, что, в свою очередь, стимулирует новый вдох. Так продолжается до тех пор, пока грудь не заполняется воздухом, и когда он выходит из легких, то напряжение также покидает тело. В таком процессе мускулярный баланс тела изменяется, и можно увидеть, что и осанка человека меняется.
Когда наблюдаешь за такой работой близко, можно увидеть много интересного. Оказалось, что для Булов-Хансен одним из способов заставить другого человека растянуть часть тела было сжатие с силой мускулов напряжения — до боли. Если рука была мягкой, то она не могла чувствовать изменение дыхания. Если ее рука была тверже, она могла наблюдать дыхание. Однако если она сжимала слишком сильно, причиняя сильную боль, то человек дыхание задерживал. Если она замечала, что дыхание не усиливалось, то она сжимала крепче, и если она видела, что дыхание приостанавливалось из-за боли, то немедленно разжимала «хватку». Во время процесса она всегда поддерживала человека: дай воздуху войти в тебя! Как будто она говорила: дай жизни войти в тебя! Она никогда не приказывала: вдыхай!
Потому что дыхание не должно быть насильным. Это научило меня, по крайней мере, двум вещам. Во-первых, идеи Грегори Батесона об изменении стали видимыми. Батесон рассматривал изменение как различие, которое происходит в течение времени. Он также думал, что различие не приходит само по себе, а оно приходит с другим различием; например, если температура воздуха понижается, мы надеваем пальто. В двух словах, он выразил известное: изменение порождает изменение. Выражение Батесона и работа Булов-Хансен научили меня, что есть всего три различия, из которых лишь одно создает разницу. То, что слишком обычно, не создает разницы. То, что слишком необычно, также не создает разницы. То, что достаточно необычно, создает разницу. Такие нюансы часты и применимы во многих ситуациях и обстоятельствах, включая разговоры.
Другая вещь, которой я научился у Булов-Хансен, — отслеживать реакцию человека. Она смотрела (я подозреваю, что она также слышала и, может быть, чувствовала), как отвечал человек на действие ее рук до того , как ее руки усиливали свое действие. В психотерапии это означает, что надо подождать и увидеть, как другой реагирует на то, что ты говоришь или делаешь, перед тем как ты сделаешь или скажешь что-то еще. Последующее действие находится под влиянием реакции человека на то, что вы только что сказали. Мне надо продвигаться достаточно медленно, чтобы видеть и слышать, как внутренне другой человек реагирует на мои слова. Если это слишком необычно, то другой человек чувствует себя некомфортно и дает мне знать об этом с помощью одного или нескольких знаков. Существует множество таких знаков, и я упомяну лишь несколько: человек меньше говорит; смотрит вниз или в сторону и т. д., и тогда возникает ощущение, что лучше остановить разговор, чем продолжать его. Мы видим, что другой чувствует себя неловко.
Когда мы испытываем неловкость, чувство дискомфорта от того, что нас толкают на что-либо необычное, наши тела отвечают на это тоже дискомфортом: некоторые говорят, что они чувствуют напряжение в животе, у других появляется напряжение в глазах, у третьих — боль в голове и т. д.

Две прелюдии

Осознание того, насколько сильно что-либо необычное может повлиять на человека, стало первой прелюдией к введению метода открытого диалога. Второй прелюдией стала первая попытка, предпринятая в 1984 году в плане вмешательства в семьи. Мы впервые заговорили не один на один с пациентом, а с ним и с его семьей. И заговорили так: в дополнение к тому, что вы видите, мы видим это, и в дополнение к тому, что вы пытались сделать, вы можете попытаться сделать это (что мы предлагаем).
Надо подчеркнуть — то, что предлагали мы и принимала семья, было ценным. Если семья была не согласна с нашими предложениями, диспут легко разрешался: или мы или они были правы. Такой сдвиг от прежнего «или—или» к новому «и—и» сделал подход более демократичным.
Можно считать, что эти две прелюдии были важной подготовкой к практике открытых разговоров. Идея открытых разговоров появилась еще в 1981 году, и я рассказал о ней Лине Скорпен, с которой в то время работал. Однако наш страх по поводу того, что мы можем обидеть семьи, сдерживал нас. Когда это в конце концов случилось, было большим удивлением то, что можно было разговаривать без обидных слов. Позже стало очевидным, что то, как мы разговариваем, зависит от контекста. Если мы говорим о семьях, когда их нет, мы говорим в профессиональной манере. Если мы разговариваем в присутствии семьи, то мы говорим на обычном языке, дружелюбно.

Группа размышления

Идея открытого диалога созревала в течение четырех лет до того, как ее реализовали в марте 1985 года. Терапевт разговаривал с мамой, папой и дочерью об их печальной семейной жизни. Мать, у которой были трудности в том, чтобы увидеть что-либо позитивное, была в психиатрической больнице несколько раз. Несколько раз потому, что она пыталась убить себя. Терапевт видел, насколько безнадежен ее взгляд на жизнь, и не мог подобрать вопросов, чтобы показать альтернативу ее представлениям о будущем. Мы, следя за разговором из- за ширмы, позвали терапевта в нашу комнату и помогли ему нашими оптимистичными вопросами. Он вернулся с ними к семье, и сразу же был «втянут» в пессимизм. Мы трижды пытались перестроить их разговор, но все с тем же «успехом». Затем мы решили, что можем разговаривать перед этой семьей, а они будут слушать. Мы думали, что они не примут предложение, но они согласились. В двух комнатах, где мы работали, были громкоговорители и микрофоны. Мы включили свет в нашей комнате, они приглушили свет в своей; мы включили микрофоны в нашей комнате, они свои выключили. И там сидели, видимые для всех и незащищенные.
Мы начали, и со временем наши размышления стали «живыми», когда мы увидели признаки оптимизма. Когда мы включили свет и звук, семья полностью изменилась: они живо говорили о том, что могут сделать в ближайшее время. Они даже смеялись. Моя первая мысль была: все совершенно по-другому, и мне это нравится.
В следующий раз мы сделали так: терапевт и семья разговаривали в одной комнате, а группа слушала этот разговор в другой комнате. Затем мы поменялись местами: группа перешла в комнату для разговоров, а терапевт и семья пошли в комнату для слушания. Когда группа закончила разговор, все объединились, и семья комментировала разговор группы. Терапевт всегда с семьей, и всегда отдельно от группы.

Некоторые описания процесса размышления

Прошло некоторое время, прежде чем мы смогли описать процесс (Андерсен, 1987, 1990). Сначала его описывали с помощью слова гетерархия. Многие не слышали такого слова, но все слышали противоположное ему: иерархия. Иерархия — это управление сверху вниз, а гетерархия — управление «сквозь». Поэтому все испытали облегчение, когда в 1995 году иерархия сменилась гетерархией. Более подходящее выражение сейчас — это демократичные, или ровные, отношения.
Затем появилось другое описание: диалог представлялся как процесс размышления, в который включены и разговор, и слушание. Разговор с другими можно описать как «внешний разговор», размышления во время слушания — это «внутренний разговор».
В третьем описании появилась новая значимая деталь: в процессе диалога важно, что разные люди, когда говорят, не должны вмешиваться или перебивать друг друга.

Разные процессы размышления

Открытый диалог может быть организован разными способами в разных контекстах.
Вот несколько примеров:

  1. Группа может быть в другой комнате, или можно использовать одну и ту же комнату, где группа сидит и разговаривает в стороне.
  2. Вместе с терапевтом в диалоге может участвовать один его коллега, если нет полной группы, с кем можно было бы обсудить вопросы.
  3. Если терапевт находится один, без группы, то он может разговаривать с кем-нибудь из членов семьи, а остальные могут слушать разговор. Затем терапевт разговаривает с другими, а тот человек слушает, после чего его спрашивают о мнении и продолжают разговор. В этом случае терапевт и семья становятся группой размышления.
  4. Если терапевт один на один с клиентом, они могут говорить с точки зрения человека, который не присутствует здесь, например мамы; клиента просят рассказать о том, что думала бы об этом мама. Когда мысли мамы представлены, то клиента можно спросить, что он думает о мыслях мамы.

Если действие происходит в большой комнате и в присутствии людей, то они в этом случае могут служить группой размышления.
Словом, форм может быть масса, и все зависит от нашей фантазии.
Эти процессы могут также применятся в нескольких контекстах, помимо терапии. Вот несколько примеров:

  1. Во время наблюдения наблюдаемый может разговаривать с наблюдателем, в то время как другие наблюдаемые слушают их. Затем наблюдатель разговаривает с другими наблюдаемыми, а тот наблюдаемый слушает.
  2. Собрания могут быть организованы так, что одна часть говорит, а другая слушает, затем та часть говорит, а остальные слушают.
  3. «Лидеры» могут обсуждать определенные темы. Группу можно разделить на части. Одна группа может начать разговор на определенную тему, другая слушает. Затем дискуссия переходит на следующую группу и т. д.
  4. В качественном исследовании исследователь может разговаривать с другим исследователем о его «данных» и его попытках найти что-либо в них, то есть это будет разговор профессионалов. Остальные, слушающие этот разговор, могут затем обсудить свои мысли по поводу услышанного —до того как исследователь даст свои комментарии.

Три принципа

Я думаю, что буду первым, кто предупредит об особой практике процессов размышления. Чем менее запланирован процесс, тем больше возможность дать свободу самой ситуации — она определит форму диалога. Очень важно, чтобы те, кто участвует в процессе, могли говорить и делать, что они считают нужным.
Когда я говорю с семьей, я никогда не бываю полностью уверенным в том, что разговор обязательно получится, даже если семья готова к этому. Я всегда спрашиваю семью: нас слушали некоторые люди, вы бы хотели послушать, что они думают по поводу сказанного или выслушать их советы? Мы можем остановить разговор здесь или продолжить его. Что будет лучше?
Если требуются размышления группы, то я обычно говорю: вам будет, наверное, очень интересно послушать, что думают другие, но вы можете отвлечься, и в этом нет ничего страшного, пусть будет так, вы не обязаны слушать, если хотите отдохнуть, а не слушать так много. Или вы хотите делать что-то другое? Делайте, что считаете нужным.
Я никогда бы не сказал члену группы, как он должен себя вести. Но для себя у меня есть три принципа: первое — говорить (размышлять) о том, что видел и слышал во время разговора с семьей. Я обычно обращаюсь к тому, что я слышал и видел: «Когда мама сказала, что она до сих пор много думает о своем отце, который недавно умер, я увидел, что ее муж закивал головой в знак согласия, и я видел, что дети внимательно слушали, хотя на нее не смотрели». Это может быть началом. Затем я стараюсь говорить вопросительно, например, спрашиваю, безболезненно ли они воспринимают информацию об отце, или она все же причиняет боль некоторым? Если некоторым участникам разговора сложно говорить на эту тему, я их не принуждаю к этому: пусть те, кто хочет, говорят, а те, кто не хочет принимать участия в разговоре, могут послушать молча.
Утверждений, как и принуждения, надо тоже избегать.
Если кто-то из группы что-то утверждает, например: «Я полностью уверен, что отец должен...», тогда я спрашиваю человека: «Что вы такого видели или слышали, что заставляет вас так думать?» Это дает возможность обсудить, что человек видел или слышал. При этом можно послушать и другие мнения. Если кто-то придерживается своего мнения, то мы смотрим, как оно подходит семье: что сам отец думает об этом мнении? Что думает мама? Брат отца?
Второй принцип — это то, что я свободен говорить все о том, что я слышал, но не о том, что видел (заметил). Если член семьи скрывает что-то, например, мама кусает губы, стараясь скрыть свою досаду, или отец пытается скрыть свою злость, я никогда это не комментирую. Я всегда вспоминаю Зевса и Гермеса: Гермес обещал не лгать, но не обещал говорить всю правду. Зевс понял и согласился. У матерей и отцов есть право не говорить обо всем, что они думают и чувствуют. Я заметил, что с каждым годом комментирую все меньше и меньше то, что я видел, и больше то, что слышал.
Мой третий принцип используется, когда все происходит в одной комнате. Я обычно говорю семье (семья слушает): «Я не даю инструкций ни вам, ни себе, но у меня есть некоторый опыт, которым я бы хотел поделиться». То есть я даю им свободу выбора — принять или не принять мое мнение и мнение группы. Когда вы хотите что-то обсудить на профессиональном уровне, то говорите между собой, не вовлекайте семью в свой разговор. Если вы вовлечете их в этот разговор, то они будут вынуждены вас слушать и каким-то образом прислушиваться к вашему мнению.

Четыре вопроса

Во время диалогов, как правило, появляется четыре вопроса. Один звучит лишь внутри меня, два произносятся открыто и еще один — иногда открыто, а иногда внутри меня.
Первый я всегда задаю себе: то, что происходит, достаточно необычно, или очень необычно? Если все признаки говорят, что «слишком необычно», то я все как-то меняю, изменив сам разговор или его манеру.
Второй и третий вопросы тесно связаны друг с другом, и их обычно задают в начале сеанса. Они особенно важны в первую встречу. Второй вопрос (а точнее, блок вопросов) обычно касается истории прихода сюда. У кого возникла идея? Как другие отреагировали на нее? Все сразу согласились или некоторые были сдержанны? Идея в том, что я хочу знать, кто из присутствующих хочет разговаривать, а кто нет. Это мне помогает сориентироваться в том, с кем говорить, и в ходе диалога я уже уверен, что говорю с теми, кто хочет этого. Третий вопрос обращен к каждому: каким бы он хотел видеть собрание и что бы он хотел от него получить? На него как правило отвечают те, кто хотел идти сюда, а у тех, кого привели, обычно нет ответа. Это самый открытый вопрос из тех, которые мне удалось найти. На него можно получить самые разные ответы: я хочу обсудить мою жизненную философию, я понимаю, что не могу далее находиться в конфронтации и хочу получить ответ—как мне из нее выйти и т. д.
Очень важно получить ответ на эти вопросы, чтобы знать, о чем говорить и о чем не говорить.
Четвертый вопрос можно задать, если чувствуется, что новая тема создала некоторое напряжение. Не стоит думать, что любой будет обо всем говорить в любое время. И этот вопрос стоит задать: кто с кем и на какую тему будет говорить? Иногда можно разделить группу на маленькие подгруппы для разговоров.

Проблемно созданная система

Гарольд Гулишиан и Харлеи Андерсон говорили о созданной проблемной системе (1986). Они видели, что человек с проблемой всегда привлекает внимание других людей. Это могут быть члены семьи, друзья, соседи, коллеги и даже терапевты. Они могут создать мнения, целую систему мнений о том, как проблему можно понять и решить. Если эти мнения достаточно разные, то с помощью разговоров можно создать более полезные мнения. Если мнения слишком разные, то разговоры могут быстро прекратиться. Гулишиан и Андерсон говорят, что большая проблема возникает, когда разговор останавливается, потому что мнений слишком много и они все появляются и появляются вновь. Безопаснее задать вопросы и поинтересоваться мнениями, которые уже существуют. Если терапевт будет дружелюбен, то участники диалога легко поделятся своими мнениями. Такие разговоры могут даже изменить мнения и дать возможность продолжить остановленный диалог.
Переход к системе мнения
Когда местному терапевту нужна моя помощь, то я иду к нему и работаю вместе с ним и клиентом или клиентами в офисе, мы вдвоем можем быть группой размышления во время встречи. Терапевт и клиент решают, должен ли я продолжать работу с ними, но обычно одного раза хватает для продолжения работы без меня.

Следуя за другими

Члены семьи, которые хотят разговаривать, могут говорить сколько требуется.
Я чувствую интуицией, что клиентам надо дать время, чтобы они все могли сказать. Это означает, что слушатель должен быть осторожным и не прерывать говорящего. Интересно следить за разными монологами, так как непрерываемый монолог содержит как внутренний, так и внешний разговор. Внутренний разговор происходит, когда клиент перестает говорить и делает «паузу». Это, однако, не настоящая пауза, клиент просто уходит в себя или двигается в другом направлении. Мне кажется, что он останавливается, чтобы отдохнуть и перебрать в уме разные мнения. Затем, после паузы, глаза обращаются к присутствующему—и внешний разговор продолжается.
Таким образом, разговор содержит что-то еще вдобавок к тому, что сказано или увидено. Такие переходы от внешних разговоров к внутренним важны, если рядом кто-то есть.

Слышать — значит видеть

Я привык думать, что вопросы, задаваемые моему собеседнику, должны быть более или менее подготовлены. Сейчас я так не думаю. Человек, который слушает, помимо всего еще и видит , как это все произносят. То, что человек слышал и что видел, может иметь значение для него. Стоит поговорить об этом побольше. Внутренние изменения в человеке могут проявляться во взгляде, в повороте головы, кашле, их можно отметить по движению на стуле, положению рук, когда рука ищет что-то в другой руке, но не может найти и т. д. Такие движения происходят, когда человек слышит что-то особо значимое; слова другого человека приводят в движение его чувства, эмоции, на это движение реагирует тело. И не случайно глагол «двигаться» во всех языках имеет два значения: он содержит физический и эмоциональный аспект.

Новые вопросы

Можно заметить: человек, который говорит, и его не прерывают, часто останавливается и продолжает снова, как будто первая попытка была неудачной. Клиент ищет самый лучший способ для выражения себя, ищет лучшие слова, ритм, темп и т. д.
Выражения, которые получаются (слова лишь часть), и манера говорить (то, как слова выражают), на мой взгляд, неотделимы друг от друга и всегда достойны внимания. Поэтому естественно обсуждать не только сами высказывания, но и то, как их произносят. Один из вопросов, который появился: «Я заметил, что вы сказали (то или это), если бы вам надо было среди слов найти главное, то что бы вы нашли?» Пример: одна женщина сказала, что главное слово в семье — независимость. Она не только произнесла слово, но и сказала это с таким видом, что нельзя было не задать следующий вопрос: «Если бы вы взглянули “внутрь” этого слова, то что бы вы увидели?» Она: «Мне не очень нравится это слово...» — «Что вам не нравится “внутри” него?» Плача и закрывая лицо руками: «Так тяжело для меня говорить об одиночестве, но это значит одиночество».
Другим примером является мужчина, который оставил свою жену и семилетнего сына. Спустя некоторое время он говорит, что он и сын часто чувствуют себя печальными. Когда он это сказал, то был виден ощутимый вздох, и его спросили: «Когда ваш сын печален, это только лишь печаль или что-то еще?» Отец сказал, что в печали есть и гнев. И его спросили: «Если бы гнев сына мог говорить, что бы это были за слова?» Он ответил: «Почему ты меня оставил? Ты говорил, что я самый важный человек для тебя, почему ты покинул меня?»
Третий пример: мужчина рассказывал о своих взаимоотношениях с женой. Он говорил, что испытывает в этих отношениях страх и неуверенность и особенно — гнев. Его спросили: страх в гневе или гнев в страхе? Он долго сидел, смутившись и задумавшись, прежде чем ответил: «Этот вопрос я задаю сам себе все время — в течение трех месяцев...»
Четвертый пример. Это был мужчина, который в гневе и молча ударил другого кулаком. Вопрос был: «Если бы кулак мог говорить, что бы он сказал?» Было несколько ответов: я чувствую себя глупым; меня не слушают; никто не понял, что я обижен...
Пятым примером является женщина, которая говорила о мире и сказала, что «мир» очень большое слово для нее. Затем ее спросили, что бы она увидела и услышала, если бы шагнула внутрь слова, и она ответила: «Вторую симфонию Густава Махлера». Ее спросили, когда звучит музыка, ей хочется быть в одиночестве или с кем- нибудь? Когда спросили, с кем бы она могла быть, она заплакала...
Смысл этих вопросов в том, что мы ищем то, что прячется внутри выражения, слова, чувств, движений и т. д. Мы не спрашиваем, что за, под или над, а в выражаемом. И это требует, чтобы слушающий видел и слышал то, что выражено.
Эти вопросы, которые, на удивление, многие клиенты очень любят, в действительности очень тонкие. Я не предполагаю, что на эту тему можно говорить сразу же, так как эмоции в них могут быть очень сильными. Поэтому я предпочитаю задать сначала парочку вводных вопросов прежде чем «заглянуть» в слова. Пример: к нам пришла женщина, которая говорила о независимости, и ее впервые спросили о том, как слово независимость выражается в ее семье — открыто или скрытно? «Открыто». Затем второй вопрос: «Вы должны быть независимы или независимость—это принцип организации всей семьи?» Она сказала, что она должна быть независимой. Пока женщина отвечала на вопросы, она как бы «вживалась» в слово, она не избегала его. Это подсказало мне, что она готова к следующему вопросу: «Что вы увидите, если загляните внутрь слова?»
Очень важно уметь видеть и слушать внимательно, чтобы избежать мыслей, что человек имеет в виду не то, что говорит. В выражении нет ничего больше, кроме выражения,. — ничего.
Другие, более простые вопросы, также важны, особенно сразу после знакомства. Например: «Я заметил, вы сказали (то-то и то-то), уточните, пожалуйста». Или: «Не могли бы вы сказать больше, о чем вы думали, когда вы говорили об этом?» Или: «Если бы вы выбирали слово среди других, то что это было бы? А если противоположное ему слово, то какое?» Все это поможет выявить какие-то нюансы, которые раньше можно было пропустить.

Вклад в терапевтические разговоры

В течение трех последних лет вместе с группой коллег из Харстада (Северная Норвегия) и Стокгольма (Швеция) я пытался найти способ, который позволил бы терапевтам лучше оценить их собственный вклад в терапию.
В двух словах, процедура заключается в том, что терапевты просят клиентов прийти и обсудить проблему, как это обычно происходит на терапевтических встречах. Но на данной присутствует профессионал. Собрание начинается с того, что терапевты объясняют, зачем нужно обсуждение в его присутствии и что совместная работа привнесет нечто новое в традиционный контакт между клиентом и терапевтом. Поэтому разумно исследовать терапевтическую встречу с клиентами. Профессионал разговаривает с терапевтом о том, на чем надо сфокусироваться, а клиенты это слушают. Потом клиенты должны прокомментировать то, что они слышали.
Затем профессионал опять разговаривает с терапевтами о том, что они слышали. Читатель, возможно, уже заметил, что это один из вариантов процессов размышления.
Профессионал должен иметь в виду: его задача — говорить о процессе терапевтических разговоров, а не о содержимом этих разговоров.
Если клиенты хотят поговорить о темах, о которых они говорили во время прежних сеансов терапии, профессионал должен «исчезнуть» и оставить этот разговор терапевтам.
Что важно для терапевтов в таких встречах? Вот мнение одного из них: процесс этот так же уникален, как терапевтический процесс, но только те вопросы, которые задают здесь, обращены ко всем участникам встречи, разговаривать могут все; стандартные вопросы будут в этом случае выглядеть искусственно. Другой отметил, что для него очень важно начало разговора, поиск контакта с клиентом, поиск такого способа разговора, который понравился бы всем «еще до того как мы начнем “настоящий” разговор». Третий сказал: «Участвуя в открытых диалогах, я все более и более убеждаюсь, что клиенты наблюдают лучше всех. Это альтернатива профессиональному наблюдению». Четвертый выразил свое мнение: «Этот опыт научил меня быть внутри терапевтических отношений и в то же время “выходить” из них, наблюдая за всем и всеми, включая себя, со стороны». Еще один из терапевтов сказал: «Участвовать в диалоге на равных со всеми, чувствуя взаимопонимание, — это прекрасно».

Круг закрыт

Процессы размышления могут быть очень полезной практикой, и их можно использовать при разных обстоятельствах. Это также практика, которая сама себя изучает. Клиенты и терапевты не только «коллеги», но и исследователи. Во многих направлениях это хорошая перспектива.