Содержание материала

ОТКРЫТЫЙ ДИАЛОГ — ПРОБЛЕМНОЭВРИСТИЧЕСКИЙ МЕТОД ПРЕПОДАВАНИЯ ПСИХИАТРИИ НА МАТЕРИАЛЕ МУЗЕЯ ТВОРЧЕСТВА ДУШЕВНОБОЛЬНЫХ
И. Д. Муратова

Методика открытого диалога может быть использована не только в терапевтическом контексте. Форм использования техники открытого диалога может быть много. Мы ее применили в педагогическом процессе — в преподавании психиатрии на базе Музея творчества душевнобольных студентам 4—5 курсов СГМУ и психиатрам факультета усовершенствования врачей.
Такие занятия мы проводили давно, пожалуй, уже не одно десятилетие, но обозначали их в методическом плане как проблемно-эвристические. После знакомства с крупномасштабной программой
международного сотрудничества профессионалов в области психиатрии «Utviklings — prosjekt pa Nordkalotlen» и участия в обучающей программе «Открытый диалог» в г. Архангельске под руководством Т. Андерсена мы пришли к выводу, что для студентов и врачей более адресно и адекватно нашу методику преподавания психиатрии на материале творчества душевнобольных определить как открытый диалог. Само название «Открытый диалог» является обязывающим — мобилизующим активность и ответственность каждого члена «команды». Итак, два метода органично соединились, найдя применение в практическом занятии по психиатрии, которое проводится в Музее творчества душевнобольных Северного государственного медицинского университета. Занятие — пятичасовое. Тема занятия — шизофрения.
Перед началом занятия обычно читается лекция «Шизофрения: этиопатогенез, симптоматология, психопатология и психология». Занятию также предшествует цикл практических занятий в клинике по общей психопатологии с курацией больных, в том числе и больных шизофренией.
И это понятно: без знания симптоматики шизофрении — особенностей расстройств мышления, эмоционально-волевых нарушений, образно-эмоциональной расшифровки понятий «схизис», «аутизм» — вряд ли можно «проникающим» взором всмотреться в картины больных шизофренией и уйти из музея со своим «открытием» шизофрении и щемящим чувством сопереживания.
В практическом занятии в Музее творчества душевнобольных «на равных» участвуют: Преподаватель (он же лечащий врач), «Картина» больного, Больной, если он в данный момент находится в стационаре и может приехать на занятие (что бывает крайне редко). При отсутствии больного в диалоге участвует «Ретроспектива» (история болезни, комментарии, примечания к «Картине», полученные лечащим врачом в доверительном диалоге с больным), если «Картина» относится к прошедшему времени. В качестве «рефлектирующей команды» выступает группа студентов или врачей (8—12 человек).
Уже в прологе занятия преподаватель говорит о том, что творчество душевнобольных в известной мере «таинственно», несмотря на то, что эти люди творят по тем же законам, что и здоровые. Любое творчество содержит в себе немало тайн.
Швейцарский психиатр и психолог Карл Густав Юнг обратил внимание на то, что некоторые творческие произведения заключают в себе такое содержание, которое не имеет места в индивидуальном опыте творца, неведомо самому автору, и не потому, что было вытеснено из сознания, — оно никогда в сознании не присутствовало. Такие произведения, по утверждению К. Г. Юнга, есть некая самосущность, которая «употребляет человека и его личные обстоятельства просто в качестве питательной среды, распоряжается его силами в согласии с собственными законами и делает себя тем, чем сама хочет стать» (Юнг К. Г., 1992).
Творческое произведение нередко содержит образы, недоступные полному и адекватному осмыслению и расшифровке. Источник этой символики К. Г. Юнг находил в сфере, которую он обозначил как «коллективное бессознательное», отграничивая его тем самым от личного бессознательного. В «коллективном бессознательном», по Юнгу, содержатся архетипы, которые оживают, лежат в основе мифов, появляются в сновидениях и отражаются в произведениях искусства.
Здесь можно привести в качестве примера одну нашу пациентку. В возрасте 12 лет у нее внезапно «явился» поэтический дар. Она писала стихи буквально «взахлеб». Но вот что удивительно. Когда она заканчивала стихотворение, то с удивлением обнаруживала, что в ее произведении фигурируют, «откуда-то упали», слова и термины, которых она либо никогда не слышала, либо не знала их значение.   Она вынуждена была обращаться к словарю, чтобы их «расшифровать».
«Эврика!» С давних времен этим коротким словом человек отличал те моменты своей жизни, когда чудесное озарение, творческий подъем приводили его вдруг к решению проблемы, над которой он бился в течение многих лет, к великому открытию. «Эврика!» — воскликнул Архимед, когда, принимая ванну в жаркий летний день, вдруг осознал, «увидел» глубокую связь, существующую между, казалось бы, далекими явлениями.
Случаи внезапного, как бы происходящего помимо воли и сознания «озарения», которое неожиданно позволяет «с места» увидеть решение трудной, ранее казавшейся непостижимой задачи, хорошо известны. Они бывают не только у великих ученых, изобретателей, поэтов. Каждый человек хотя бы раз в жизни пережил это чудесное состояние догадки, которое сопровождается обычно сильными переживаниями своеобразного торжества. Вот это «внезапное видение, озарение, откровение», характерное для человеческого творческого процесса, представляет собой одну из величайших загадок, которые возникали перед наукой.
Внезапный скачок от тупика к решению задачи, к полному ее пониманию чаще всего называют интуицией, даже не пытаясь раскрыть, что же на самом деле стоит за этим словом. Непонятность этого процесса, его внезапное проявление, неопределенность его связи с волей и сознанием приводили некоторых к пониманию интуиции как какой-то отдельной силы, как «демона», действующего по собственному произволу. Но такое «объяснение», конечно, не могло удовлетворить науку, и на протяжении многих десятилетий ученые анализировали собственные и чужие открытия, искали научное объяснение механизма их возникновения.
На деле интуиция — это одна из форм переработки информации на уровне неосознаваемой психической деятельности — интуитивного мышления.
Интуитивное мышление, играющее видную роль в творческом процессе и осуществляющееся на неосознаваемом уровне, отличается от логического, словесного, понятийного мышления целым рядом особенностей.
Оно не пользуется понятиями, это мышление чувственно-образное, бессловесное, с использованием особого типа связей между различным психологическим содержанием и не использующее связи логические. Здесь господствуют мыслеобразы, образные символы, характерно употребление образных схем, наглядных и нередко весьма отдаленных аналогий, выводов без предпосылок или умозаключений, идущих прямо от предпосылок, минуя промежуточные звенья.
Как видно, здесь отчетливо выступает тот фундаментальный факт, что осознаваемые, логические мыслительные процессы оказываются сдвинутыми, оттесненными к завершающим фазам мыслительной деятельности.
Ярким примером того, как изменяется функционирование психики (заметим — в норме!) в условиях, когда ослабевает контроль сознания, логического мышления и в права вступает «подсознание», является самонаблюдение (путем длительной тренировки) А. М. Халецкого при «ступенчатом» засыпании.
«При засыпании логическая стройность мыслей нарушается. При этом никакая нелепость словосочетаний и словообразований не улавливается. Наоборот, субъективно они идут осмысленно, как бы в полном контексте и действительно правильными мыслями, фразами. Нелепая фраза, искаженный образ кажутся вполне естественными, полными смысла. Собственные мысли озвучиваются, происходит их визуализация, они ощущаются вещественно в собственном речевом аппарате, имеется эхо речи и эхо движений. Образы дремотного периода часто как бы мыслятся, не имея подлинной видимости. Кроме того, предметы и образы видятся за пределами поля зрения, как это бывает при экстракампинных зрительных псевдогаллюцинациях. Особенно интересно то, что некоторые движения, принадлежащие живым фигурам, проецируются в зрительном поле, а также звуки, приписываемые им, одновременно ощущаются в собственном речевом аппарате, собственных руках. Это относится также к видению собственного образа (дубликат «Я») и к его движениям.
Описанные наблюдения дают повод для обсуждения некоторых проблем психической деятельности» (Халецкий А. М., 1970).
А. М. Халецкий считает, что этап дремотного сознания существенно отличается от состояния, во время которого появляются сновидения.
Во время дремотного состояния возникает автоматизм мыслей (но без чувства влияния, воздействия). Включающиеся посторонние мысли, слова, искаженные, бессмысленные, воспринимаются с тем же чувством простоты, естественности, что и нормальный ход мыслей. Зрительные и слуховые восприятия близки к псевдогаллюцинациям, но без элемента «сделанности».
Если говорить о психической продукции дремотного состояния, то она ближе всего стоит к шизофренической диссоциации с расщеплением мыслительного процесса. По сути это и есть проявление деавтоматизации мышления, психической деятельности вообще.
Итак, феномен «отщепления» активности от сознания в дремотном состоянии выявляет диссоциацию психики, похожую на то, что мы имеем при шизофрении. Однако здесь важно учитывать своеобразие «отщепления» в норме и клинике. Различие между нормой и патологией заключается, как показал Ф. Б. Вассин, в том, что «в условиях клиники» «отщепление» выступает как феномен косный, мало изменяющийся в зависимости от характера и психологической структуры деятельности или даже вовсе необратимый, в то время как в норме оно неизменно сохраняет резкие динамичные и полностью обратимые формы, выполняя функцию одного из важнейших механизмов приспособительной деятельности и придавая последней на определенных фазах ее развития характер автоматизма. Нормальная роль «отщепления» выявляется отчетливо при рассмотрении участия «бессознательного в функциональной организации психических действий» (Басин Ф. Б., 1968).
О возможности художественного творчества и даже о выявлении скрытых резервов человеческих способностей на уровне неосознаваемой психической деятельности свидетельствуют эксперименты врача Райкова с пациентами, находящимися в гипнотическом состоянии.
Райков во время гипнотического сеанса внушал пациенту, что он крупный поэт, художник, певец — и пациент, который не обладал этими способностями, в гипнотическом состоянии сочинял стихи, рисовал, пел, причем исполнял это на достаточно высоком уровне. Райков сравнивал творчество с самогипнозом.
Как бы красочно и ярко ни описывался человеком творческий процесс, он не может сообщить и сотой доли породивших его причин, потому что не осознает их.
Но дело не только в этом. В творчестве мы часто встречаемся с феноменами, которые отмечены парадоксальностью, алогичностью, абсурдностью. Чтобы проникнуть в смысл такого творчества, человек должен использовать в рассуждениях построения, отличные от стандартной логики, находить взаимосвязи между фактами и явлениями, для которых эти связи найти рациональным путем не удается.
В рамках европейской культуры принято обучение рассуждениям, опирающимся на логические, в той или иной степени формализованные системы. Так строится «научное постижение мира». При этом, однако, забывается, что величайшие научные открытия иногда происходили как бы «сами по себе», в состоянии «озарения», оказывались увиденными как бы внутренним зрением — так заявляет о себе интуиция!
Но возможно обучение постижению мира и иным способом. Традиции ряда восточных школ основаны на обучении интуитивному мышлению. Здесь необходимо преодолеть законы логики, научиться мыслить вне их. Отсюда большое внимание, которое уделяется в методиках обучения, в рассуждениях, — метафоре, парадоксам, алогизмам, развитию схем выводов по аналогии и ассоциации. И чем дальше друг от друга эти аналогии или ассоциации, тем более успешным считается обучение (дзен- буддизм, школа Ридзай). Другими словами — за текстом скрывается нечто иное, чем то, что непосредственно в нем выражено.
Основатель группы Амаравелла, объединявшей художников, которые впервые в России стали писать Космос, Петр Фатеев в своем кредо, изложенном в 1914 году, так сформулировал эту мысль: «В картине должно быть то, чего в ней нет». Этот, казалось бы, парадокс в творчестве подтвержден неоднократно. Вспомним, например, С. Есенина. В его стихотворении «Мне осталась одна забава» есть такие строчки: «...коль черти в душе гнездились — значит, ангелы жили в ней». Д. Хармс, В. Виан, Л. Кэрролл в своих произведениях ошеломляют читателей каскадом парадоксов и алогизмов. Э. Ионеску — создатель театра абсурда — вообще побивает в этом отношении все рекорды, вкладывая в уста своих персонажей сложные парадоксы, алогизмы, абсурдные суждения.
Но если бы это касалось творчества только в области искусства и литературы! Характерен в этом отношении афоризм знаменитого датского физика Н. Бора, который, выступая на обсуждении одной новой теории, сказал: «Все согласны с тем, что предлагаемая теория безумна. Вопрос в том, достаточно ли она безумна, чтобы оказаться еще и верной?»
Иными словами, противоречие гипотезы со «здравым смыслом» расценивается теперь учеными не как ее дефект, а, скорее, как достоинство. Современная физика оперирует «непредставимыми и парадоксальными понятиями». По словам английского физика Дирака, квантовая теория строится главным образом на таких понятиях, которые не могут быть объяснены с помощью известных понятий и даже не могут быть объяснены адекватно словами вообще.
По существу проявления творческого начала в психической субстанции человека тоже не могут быть объяснены и на основе чистой причинности. И не случайно, вероятно, юнговская психология и современная логика прилагают один и тот же эпитет ко всем вопросам, на которые нельзя дать ответ и которые можно лишь «пережить». Этот эпитет — трансцендентные (Якоби И., 1996).
Словом, сама наука как бы приводит человека к факту парадоксальной сверхрассудочной структуры мира. То, что для «здравого смысла» несет в себе неустранимое противоречие, подтверждается в высшем типе физико-математического и философского мышления.
Очень оригинальные и смелые суждения о природе творческого мышления выдвигает Вэс Нискер в своей книге «Безумная мудрость». В. Нискер задается вопросами: «Где истоки мудрости и знания? Что находится по ту сторону привычного? Как пройти по лезвию бритвы, отделяющему безумие от гениальности?»
Чтобы решить эти вопросы, В. Нискер «собрал за круглым столом» своей книги знаменитых мудрецов всех времен и народов, дав им возможность поделиться друг с другом своими идеями. От Сократа к Эйнштейну, от даосизма к дадаизму выясняется, что в основе великого, гениального лежит парадоксальное мышление — «безумная мудрость», механизм которой очень близок к тому, что можно встретить при психических заболеваниях.
В свою очередь, в творчестве душевнобольных можно встретиться с «мудростью безумия».
Ц. Ломброзо в своей монографии «Гениальность и помешательство» приводит много примеров, когда с началом психического заболевания у человека проявляются совершенно новые способности и даже гениальность — в самых различных видах творчества (Ломброзо Ц., 1892).
П. М. Карпов описывает мальчика-маляра, который, будучи в особом состоянии сознания с восторженноэкстатическим фоном настроения (он страдал эпилепсией), очень много рисовал. При этом по манере рисунка, содержанию в нем можно было предположить талант одаренного художника. Когда же мальчик вышел из психотического состояния, он весьма неумело стал пользоваться карандашом и красками, его рисунки исполнялись в примитивно-инфантильной манере. Как пишет П. М. Карпов, больной «предстал вновь как посредственный маляр» (Карпов П. М., 1926).
А. Кампинский указывает, что шизофреническое озарение открыло А. Кубину мир психотических переживаний и определило направление его дальнейшей изобразительной и литературной деятельности. «Возникает впечатление, что без собственных психотических переживаний он не смог бы создать столь странного, жуткого и гротескного видения, какое он нарисовал в своем произведении “Другая сторона”». И далее: «Во время психоза произошло изменение стиля творчества у Хилла и Джеферсона, как если бы болезнь высвободила у них оригинальный талант, закрепощенный ранее канонами академического искусства» (Кампинский А., 1998).
К.            Г. Юнг пережил парафренные психотические расстройства и дожил до глубокой одухотворенной старости. Наблюдая за своими остропсихотическими сказочными видениями-переживаниями, изучая их, Юнг открыл существование «коллективного бессознательного» с архетипами в своей основе, создал развивающуюся всемирно известную школу «аналитической психологии». В своих публикациях он смело описывал и свою встречу с «коллективным бессознательным», «Анимой» и «Анимусом», и психотические видения, переживания в различные периоды жизни, выводя из всего этого свои открытия.
«Мне потребовалось сорок пять лет, — пишет в старости К. Г. Юнг, — чтобы заключить в строгие формы научной работы все, что я тогда пережил и записал». Но так бывает при психических заболеваниях редко, гораздо чаще душевная болезнь губит или «замораживает» творческие способности с течением времени: сказка кончается...
Человек разумный должен знать, что только в органическом сочетании непосредственного опыта, отвлеченного мышления и интуиции рождается высший интегральный тип творческого познания, в котором господствует, по определению Н. Бердяева, «Большой Разум». Он не ограничивает себя узкими рамками рассудка и способен подняться в сферу парадоксального, антиномичного. Именно это позволяет ему простирать свой взгляд от видимых явлений природы до предельных граней бытия (Бердяев Н, 1989).
В области объяснения парадоксальности, алогичности, «безумной мудрости» в творческом процессе теория делает только первые робкие шаги, а интеллектуальные системы еще пребывают в полном неведении многих тайн нашей психики.
Психопатологические переживания, в частности творческие, излитые в рисунках, в форме симптомов «пассивного вдохновения», «шизофренического знания», «шизофренического понимания», «экстаза», «гениальности и помешательства» (как своеобразные окошечки), может быть, позволят нам приоткрыть эвристический клапан, заглянуть в эти тайны?
Вероятно, не случайно шизофрению иногда называют «дельфийским оракулом» за ее загадочность: в ней концентрируются важнейшие проблемы человеческой психики, в ее невероятном богатстве симптомов можно увидеть в катастрофических масштабах все черты человеческой природы, ее тайн.
Музей творчества душевнобольных в СГМУ был организован в 1974 году, коллекция же картин больных собиралась значительно раньше — с 1968 года.
При выборе рисунков для музея мы руководствовались следующими двумя критериями: во-первых, в этих рисунках должны быть отражены различные виды психопатологических переживаний; во-вторых, эти рисунки должны быть достаточно выразительными, т. е. должны стоять, по возможности, на высоком формальном уровне. Хотя в целом от творчества душевнобольных не следует непременно ожидать художественного выражения. Среди их работ есть самые разные — от примитивных до явно талантливых. Следует заметить, что одни рисунки не требуют особенных комментариев, так как они говорят непосредственным языком, другие — многозначные, символические — непонятны без добавочных объяснений и интерпретаций.
«Картины психически больного, — говорит Ю. А. Александровский, — будь то художественное произведение мастера или неумелые рисунки человека, впервые взявшего в руки карандаш, часто являются непосредственной и неподдельной “копией” его состояния. Отсутствие “сделанности”, естественность, несмотря на странность сюжета, привлекают к творчеству лиц с психическими расстройствами широкую аудиторию. Но оценка тут должна отличаться от оценки художественного творчества здоровых людей. Живопись, скульптура, музыка “помешанного” автора—своего рода особая “речь”, средство общения и выражения таинственно-фантастического, мистического, трансцендентального смысла существования, попытка привести в известный порядок душевный хаос, высказать то, что словами выразить нельзя... “знаки” и “символы”... в этих картинах строго индивидуальны, а значит, и не поддаются в полной мере универсальной расшифровке» (Александровский Ю. А., 1999).
В Музее творчества душевнобольных СГМУ представлены преимущественно работы больных шизофренией. И этому есть объяснение. Больные шизофренией в начале заболевания нередко проявляют повышенную продуктивность и влечение к творчеству, причем в этих случаях иногда обнаруживается скрытый до тех пор художественный талант. Случается, что и больные с хроническим течением заболевания на протяжении длительного времени остаются продуктивными в творчестве. Но это бывает нечасто: с нарастанием эмоционально-волевого дефекта обычно «творческий талант» гаснет.
Рисунки больных шизофренией объединяет нечто общее: разрыв связей с внешним миром, «отчуждение», схизис, часто — вычурность, паралогика мыслеобразов, в них проявляются особенности аутистического мира воображения больных, психика которых уходит из-под контроля сознания, логического мышления.
В открытом диалоге нам предстоит перевести душевные переживания, душевные муки, искаженное болезнью мироощущение больных в «реально выраженную форму».
Думается, что в ходе открытого диалога вы убедитесь: сухое словесное описание таких симптомов, как «пассивное вдохновение», «шизофреническое знание, понимание», схизис, аутистическое мышление и т. д., не способно отразить всю гамму переживаний, мыслеобразов, наполняющих душу больного шизофренией. «Проникая» в картины наших больных, вы ощутите все это буквально «зримо». А наш анализ увиденного поможет вам проникнуть в самую суть заболевания, именуемого шизофренией.

Начинаем наш «открытый диалог», наше путешествие вглубь шизофрении.

Преподаватель. Первый больной Александр Ш. Его пребывание в Архангельской психиатрической больнице и его картины относятся к 1968 году. Больному в то время было 19 лет, он родом из Москвы, проходил действительную службу в Архангельске. Находился в стационаре Архангельской психиатрической больницы около трех месяцев.
Из анамнеза известно следующее: в роду душевнобольных не было. В детстве Саша мало чем отличался от других детей. В школе учился хорошо. Заболевание, по-видимому, началось в возрасте 12—13 лет с изменения характера, стал замкнутым, потерял контакты с друзьями ц родными, перестал ходить в школу, уходил из дома, проводил время в церкви, монастырях, библиотеках, где занимался «изучением философии», подолгу просиживал над сочинениями Гегеля, Канта, Фейербаха, Ницше и др. Сам начал писать философские трактаты, в которых «излагал всю глубину и широту мироощущения и философский смысл бытия», «выработал свою концепцию мироощущения». Он обнаружил, что нет человека, который бы мог мыслить «в резонанс» с ним, временами ощущал, что ему трудно разобраться в «вихре гамм и красок внутренней противоречивой жизни», внутри «жили» два собственных Я, позднее внешний мир стал «совсем неинтересен», и он «ушел в свой мир». С этого же времени «озарения философской мыслью» начал рисовать «в манере своей души». По словам родителей, до этого Саша никогда не рисовал, и для них было неожиданно, что в сыне «открылся живописный талант», хотя его рисунки были странными и непонятными.
Несмотря на все эти изменения в поведении, родители не заподозрили начала психического заболевания, все «списывали на кризисный возраст».
В 18 лет был призван в армию, начал службу в Архангельске. Именно здесь возникла манифестация заболевания: появились бредовые идеи отношения, воздействия, галлюцинации, депрессия, предпринимал неоднократные попытки самоубийства, солдаты стали его бояться, так как он был для всех, «как стена, хмурый, подозрительный, напряженный» В свободное время рисовал, но в рисунках в основном доминировали суицидальные мотивы.
Был стационирован в психиатрическое отделение.
В отделении был практически недоступен для контакта, совершенно не раскрывался в своих психопатологических переживаниях. «Приоткрывался» лишь в беседе с лечащим врачом. Много рисовал: часть рисунков больной принес с собой в стационар, иные были нарисованы в стационаре. Врач предоставляла ему возможность рисовать и даже всемерно поощряла эти занятия, давая место, бумагу, карандаши и краски. После окончания каждый картины между больным и врачом происходил заинтересованный, доверительный «творческий» диалог. При выписке больной подарил коллекцию своих рисунков лечащему врачу. Более того — оставил короткие комментарии к рисункам.
Больной был пролечен инсулином. Вышел из психотического состояния: исчезли депрессия, бредовые идеи, галлюцинации, но осталось умеренно выраженное эмоционально-волевое снижение.
Саша был комиссован из армии. Уезжая в Москву, он высказывал намерение продолжать рисовать и даже участвовать в выставках и добавил: «Пусть даже это будут салоны психиатрических больниц». Обещал одну—две картины прислать лечащему врачу. Но... рисунков Саши больше не появлялось... Может, все объясняет подаренный перед отъездом последний рисунок «Медицина, я и лимонная птица»?..
Обратите внимание, в рисунках Саши часто фигурирует образ «лимонной птицы». Это образно-символическое обозначение его внутреннего мира, это то, чем он живет, отгородившись от мира реального. Это его мысли, чувства, тревоги, опасения, а может быть — счастье. Иными словами говоря, это содержание его аутистического мира, и этот мир, как вы убедитесь, существует автономно и аутохтомно («самособойно») от реальной действительности.
А теперь обратимся непосредственно к рисункам Саши Ш.
Преподаватель. Первый из рисунков называется «Автопортрет». На обратной стороне рисунка надпись: «Он скоро умрет». Что вы можете сказать о рисунке, как вы его воспринимаете и понимаете?
 Студент А. Прежде всего обращает на себя внимание надпись на обороте рисунка: «Он скоро умрет». Человек о себе говорит в третьем лице, как бы смотрит на себя со стороны, т. е. отчетливо выявляется отчуждение собственного Я.
Студентка Б. Но главное здесь — лицо, как оно изображено: одна половина лица живая, хотя и бросается в глаза какая-то настороженная напряженность. Однако за этой половиной лица, можно предположить, скрываются определенные мысли и чувства. А вторая половина лица лишена кожного и мышечного покрова — это голый получереп, пустая глазница. Это схизис, или расщепление личности, «поданное в образе».
Студент В. Но почему — «Он скоро умрет»? Кто это — «он»? Сам больной или окружающий его мир?
Преподаватель. Судя по комментариям Саши, «он» — это, всего скорее, окружающий больного мир (реальность), который уже наполовину «умер» для душевной жизни больного, не вызывает эмоционального резонанса и «ничего не дает», больной от него ушел «за ненадобностью». Наполовину же этот мир еще «задевает» больного, и задевает неприятно-враждебно. Таким образом, в автопортрете проскальзывает и аутистическая установка. Последнее суждение тем более правомерно, чем ближе мы всмотримся в следующий символический рисунок и вдумаемся в его смысл. Этот рисунок называется «Сущность живописца» (сущность внутреннего мира больного — его души).
Студент Г. Если все, что здесь изображено, воспринимать символически, то, очевидно, душа здесь представлена в виде сосуда-амфоры. Рисунок, как и первый, разделен на две половины, т. е. снова мы встречаемся со схизисом, но теперь на уровне души.
Студент В. И вот что интересно. Одна сторона рисунка (души) темная, потаенная. Судя по тому, что на этой стороне нет органов чувств, в эту половину души «не допускаются» влияния извне, или она «мертва» для внешних впечатлений. И именно в этой половине души рука бережно удерживает птицу. Это, вероятно, пока еще птенец — «лимонная птица». Посмотрите-ка, птенец, а из него уже произрастает самостоятельное «деревце познания»!
Преподаватель. Вот вам и мыслеобраз (еще в зародыше) аутизма. Аутистический мир существует автономно от реальной действительности: познание, психическое содержание рождается «самособойно», «само из себя», вне зависимости от реальности. Но давайте продолжим «прозревать».
Студентка Д. А вторая сторона души не лишена органов чувств и не защищена от реальной действительности. Что означает здесь ладонь?
 Преподаватель. Ладонь — это символ реальности, собиратель внешних впечатлений-влияний.
Студентка Д. Тогда все понятно. Видите, ладонь отмечена тремя шестерками — символ дьявола. Иначе говоря, впечатления от реальной действительности для вызревающего аутистического мира Саши не только не нужны, они дьявольски враждебны его миру. И из потаенного мира, из пустой глазницы «выбрасывается» символический меч, поражающий ладонь — реальность.
Преподаватель. Разве не зримо, почти физически ощутимо представлен Сашей схизис — схизис души, схизис между внутренним миром и реальностью, доходящий до антагонизма, до «войны на мечах»?
А теперь обратимся к третьему рисунку. Он назван «Я и действительность». Перед тем как начать диалог Саша вдруг сказал лечащему врачу: «Для того, чтобы мозг озарился какой-то мыслью или чувством, творческой благодатью, необходимо, чтобы лимонная птица капнула на мозг особой творческо-воздушной жидкости — мопры». Вам известно, что при шизофрении мы встречаемся с так называемым «сгущением» или «уплотнением» понятий и образов, когда в одном слове соединяются два—три понятия. Как же расшифровывается этот неологизм — «мопра»? Оказывается, это, с одной стороны, — «мозговая прана», а с другой — «прамозг». Иначе говоря, «мопра»

  1. это что-то, что по содержанию и энергетике выше, чем мозг, и по происхождению древнее, чем мозг, т. е. «дух». Если принять религиозную идею о троичности человека, то человек — это тело, душа и дух. Дух — это то, что соединяет нас с Высшим Разумом — Богом. Сопричастие Богу в творчестве. Какие мысли, вопросы, мнения у вас возникли при внимательном рассматривании этого рисунка?

Студентка Б. На картине изображена «лимонная птица» во всей своей пышности и красоте — голова, крыло. В центре какая-то искаженная, «иезуитская» бордово-красная физиономия. Что же она обозначает?
Преподаватель. Бордово-красным цветом (цвет-раздражитель!) Саша вырисовывает все, что относится к реальности, действительности, внешнему миру, который враждебен его аутистическому, внутреннему миру.
Студентка Б. Понятно. А внизу, вероятно, и есть Я — сам Саша?
Студент Е. Обратите внимание: «лимонная птица» отгорожена от Реальности перегородкой — цветовой спектральной гаммой. Реальность и «лимонная птица» существуют в параллельных мирах!
Преподаватель. В самом деле — так. В наше время набирает силу новая наука — виртуалистика, которая занимается изучением параллельных миров: реальности и виртуальной реальности. Более того, в лаборатории виртуалистики РАН совместно с наркологами, например, разработана концепция виртуальной психологии алкоголизма, новые технологии его лечения — метод «Форсаж» (Носов Н. А., Яценко Ю. Т., 1996). Многие ученые склонны относить аутистический мир больных шизофренией к виртуальной реальности.
Студент Е. Если уж мы заговорили о виртуальной реальности, то в рисунке Саши можно обнаружить и другие ее доказательства. Голова Я очень странно изображена: четко вырисовывается только лицевой череп, а мозговой череп как бы вскрыт. Но здесь мы видим не извилины мозга, а какие-то направляющие линии, каналы; размежеваны правая и левая половины мозга. Левая половина мозга «оберегается» крылом «лимонной птицы». И капля «жидкости» изо рта Реальности «отталкивается» крылом «лимонной птицы» в направляющий канал правой половины мозга. «Схизис» и «два мира»—расщепление мозга; мир реальности и виртуальности...
Преподаватель. Да, примерно так комментировал Саша этот рисунок. Но затем почему-то порвал его. Мы эту картину реставрировали и сегодня смотрим на нее... Почему же Саша уничтожил это свое творение? Это загадка, он не раскрыл ее лечащему врачу. Может быть, аутисту показалось, что он слишком «раскрылся», обнажил «лимонную птицу»? А может быть, в ходе диалога он устыдился своей гордыни: в своих претензиях и намерениях изменить Реальность он выступал почти как «проводник воли Божией». Ведь пишет же в своем завещании Лев Толстой: «У меня были времена, когда я чувствовал, что я становлюсь проводником воли Божией». А по словам Г. Флобера, художники являются «органами Бога, посредством которых Он Сам открывает Свою сущность». Это наши суждения-рефлексии, а что думал Саша, нам неизвестно.
Вместо порванной Саша нарисовал новый вариант картины «Я и действительность».
Что вы видите в этой картине, как ее понимаете?
Студентка З. Я думаю, эта картина более непосредственна, по сравнению с предыдущей — сплошь символичной и мистической.
В жидкой бордово-красной жиже (Реальность) барахтается живое существо, возможно, человек — наш Саша. Эта жижа засасывает его, а он стремится из нее вырваться, уйти в другую реальность, расположенную за пределами этой реальности.
Преподаватель. Вы правильно уловили символический смысл этой картины. Именно так Саша комментирует ее: действительность своей болотной обыденностью засасывает его, оскверняет душу. Он хотел бы оторваться от Реальности, «экзистировать», подняться в иной мир. «Синего нет на Земле», — говорил он. И добавил: «Я стремлюсь из нее (Реальности) вырваться, уйти вверх, в иной мир, мир синего». И снова, в другом уже мыслеобразе, мы сталкиваемся с аутизмом и схизисом, характерными для шизофрении.
Еще один рисунок — «Художник и лимонная птица». Вручая его лечащему врачу, Саша как-то задумчиво и тихо сказал: «Вы знаете, мне кажется, что во всей Вселенной только один я — живой и мыслящий человек, а больше ничего нет, только — пустота». Лечащий врач возразила: «А то, что мы с вами сидим рядом, разговариваем, кругом нас какие-то вещи, предметы, на улице деревья, дома, люди... Как это тогда понимать?» И Саша ответил: «А мне кажется, что все это только мое воображение...»
Мне вспоминаются слова Бурно, который как-то на одной из лекций сказал: «Для аутиста единственно реальным и первичным является его субъективный, внутренний, аутистический мир, а все остальное — производное от субъективного мира». И то ли в шутку, то ли всерьез добавил: «В этом смысле аутист—первичный, природный субъективный идеалист».
А теперь обратимся к картине. Что вы здесь видите?
Студентка Ж. На картине — «лимонная птица», на ее фоне — Художник, какие-то маски и человек с духовым инструментом.
Преподаватель. Вероятно, без комментариев Саши в картине трудно разобраться. Вот, скажем, человек с духовым инструментом, что он собой олицетворяет? Оказывается, это вовсе и не человек с духовым инструментом, это — Дух. Вспомним, что при шизофрении часто имеет место смещение, замещение понятий — абстрактные понятия нелепо конкретизируются, конкретные — абстрагируются и так далее. Здесь «лимонная птица» через указующий перст как бы говорит нам: вот как происходит творение реальности — живописец творит Духом: он мыслит, представляет, воображает, и являются, олицетворяются и одухотворяются образы, которые «создают все, что есть в Реальности». Реальность — это только бледные копии внутренних образов аутистического мира больного. Мыслеобразы аутистического мира перемещаются в Реальность, само существование реальности вытесняется из его мироощущения. Границы между Я и Не Я исчезают. Это своеобразное проявление деперсонализационно-дереализационных переживаний — больной один в пустоте.
И заметьте, круг замкнулся: в «Автопортрете»—«он скоро умрет», а в картине «Художник и лимонная птица» — реальности, внешнего мира нет: есть первичный формообразующий Дух (животворящее начало «лимонной птицы»).
Студент А. У меня от всего увиденного и услышанного появилась какая-то растерянность. Подумалось: если больные шизофренией способны так «высоко взлетать» в своем мышлении, то мы против них просто примитивы и даже дураки!
Преподаватель. Не знаю, какие мы с вами, но прямо могу сказать — больные шизофренией вовсе не дураки. Если я назову сейчас имена великих людей, которые страдали шизофренией, то у вас, возможно, просто возникнет шок от обилия этих имен. В творчестве каждого из них мы находим отражение их болезни. Вот примеры из книги Кретчмера: художники — Бо cx , Дюрер, Гойя, Федотов, Врубель, Ван Гог, Чюрлёнис; писатели и поэты—‘Данте, Тассо, Гельдерлин, Гофман, Батюшков, Гоголь, Стринберг, Кафка и др.; композиторы— Шуман, Гуно, Скрябин; ученые — Сведенборг, Кьеркегор (Kretschmer Е., 1958). И перечень этих имен можно продолжить.
А вот теперь самое интересное: Саша нам «расскажет», «откуда есть все пошло», т. е. каковы истоки, механизмы, которые привели к «вспышке» в начале заболевания совершенно новых способностей — живописного таланта.
Рассмотрим картину, подписанную автором так: «Оратор . Он знает трансцендентное, он зовет их туда».
Студент В. Очень хотелось бы знать, кто этот «оратор», знающий трансцендентное?
Преподаватель. «Оратор» — это сам автор картины, изобразивший себя в таком причудливом облике. Он «знает трансцендентное», т. ё. что-то, что выходит за пределы чувственного опыта, эмпирического познания. Но как же это знание ему «дается», как эти знания к нему приходят? Присмотритесь к рисунку, подумайте, порассуждайте...
Студентка Д. Что я здесь вижу? Из зрачка правого глаза «выбрасывается» кисть, которая, видимо, отправляет «их» в мир трансцендентального, а другая кисть острым предметом как бы разверзает зрачок левого глаза, что бы это значило?
Студентка Ж. Вероятно, это значит, что знание о трансцендентном к «оратору» приходят простым созерцанием или лучше сказать — умозрением.
Студент В. А можно сказать — путем озарения, откровения.
 Преподаватель. Совершенно верно. Умозрение, озарение, откровение... На психиатрическом языке это обозначается как «симптом пассивного вдохновения», «шизофренического знания», «шизофренического понимания». В этих случаях больные с удивлением и восхищением говорят, что они необыкновенно «просветлели в уме». Им стали доступны самые глубокие философские законы, законы Космоса, Природы, человеческих взаимоотношений и даже — язык птиц, зверей и неодушевленных предметов.
Итак, Саша нам «рассказал»: в основе его вдруг вспыхнувших новых способностей, в том числе и живописного таланта, лежит «пассивное вдохновение», «шизофреническое знание, понимание», т. е. налицо господство интуитивного мышления над логическим, преобладание мыслеобразов, образных символов.
У Саши были и бредовые переживания — они отражены в некоторых его рисунках.
Один из них он назвал «Что ему от меня надо?». В нем отразился бред воздействия: больной считает, что окружающие его люди пытаются проникнуть в его внутренний мир, деформировать его, воздействуют на него.
Студент Е. Если непосредственно воспринимать эту картину, то мы видим лицо, какое-то деформированное, плоскостное, а в щеку этого лица вмонтировано второе лицо, сразу чувствуется — «чужеродное», выполненное, как скульптура из дерева.
Преподаватель. И что же? Почему деформированное лицо изображено плоскостно, как бы на доске или толстом стекле? И разве в лицо внедряются посторонние люди, объекты Реальности?
Студентка Е. Конечно, нет. Внедряется нечто постороннее в душу.
Преподаватель. Значит, плоское лицо имеет какое-то отношение к душе? Воспользуемся подсказкой самого Саши, неоднократно повторявшего: «Глаза—зеркало души». И обратим внимание на глаза в картине. Через глаза, как в зеркале, отражается деформированная душа. И мы отчетливо видим: действительно, душа деформирована — для тех, кто живет в Реальности и воспринимает эту душу как бы отраженной в кривом зеркале. И в эту страдающую душу извне «внедрилось нечто постороннее» и по форме, и «по материалу».
Студент И. Но это просто невозможно представить с позиции «здравого рассудка». Какой же вираж, пируэт должен сделать мыслеобраз, видящий глаз!
Преподаватель. Так ведь мы и имеем дело с паралогическим мышлением, мышлением «с выкрутасами», как его обозначал Блейлер, «сюрреалистической» символикой. Нельзя забывать, что психика больного познается психикой врача-психиатра. У психиатра нет других инструментов для познания души больного человека. Есть, конечно, знания, есть интуиция, есть эмпатия. Между прочим, Μ. Е. Бурно клиническую психотерапию определяет как «область медицины, профессиональноклинически лечащая средствами души врача». Душа к душе!
И, наконец, последняя работа Саши, которую он подарил лечащему врачу на прощание, перед самым отъездом в Москву, после лечения и выхода из психотического состояния. Этот рисунок он назвал «Медицина, я и лимонная птица». Какие мысли, чувства он у вас вызывает?
Студентка К. Глядя на эту картину, просто хочется плакать: «лимонная птица» уже потеряла свой лимонный цвет, «повяла», может быть, даже погибает...
Студентка Б. В центре картины уродливая физиономия со слезами горя (черные капли). Это, вероятно, Саша оплакивает свою «лимонную птицу».
Студент Г. Но почему погибает «лимонная птица», кто виноват в ее гибели? Невольно напрашивается вывод — медицина. Видите: белая птица — это, я думаю, символ медицины, из ее клюва выбрасывается рука, которая «прокапывает» в мозг красную каплю Реальности—лекарства. Медицина — она из мира Реальности. На рисунке эти два мира — внутренний мир Саши и внешний — четко разграничены спектральной цветовой перегородкой.
Студентка 3. А я думаю, что Саша после лечения, хотя у него и исчезли бред, галлюцинации, депрессия, оказался не возвращенным к действительности: по-прежнему отгорожен от Реальности все тем же спектром из цветовой гаммы — стеной, а «лимонная птица» находится уже в другом, не его пространстве, и она погибает или погибла. Саша не возвратился в реальный мир, не восстановилась его эмоциональная адекватность реальности. И нет его «лимонной птицы» — мира, в котором он жил «с божьей искрой».
Преподаватель. Саша не комментировал эту картину, просто подарил ее врачу. Но думаю, что ваши рассуждения отражают действительность. Да, мы лечили Сашу активными методами, потому что он представлял опасность для себя (суицидальные попытки) и для окружающих (бредовые идеи, галлюцинации). После лечения исчезли бредовые идеи, галлюцинации. Но выход из психоза был не полным, с эмоционально-волевым дефектом: заболевание у Саши имело непрерывно-прогредиентное течение и началось в 13 лет, т. е. к моменту, когда мы начали лечение, заболевание уже имело шесть лет «стажа».
Вы спрашиваете, а что же сталось с «лимонной птицей?» Дело в том, что аутизм имеет две стороны— позитивную (это часто причудливые, фантастические, трансцендентальные переживания) и негативную — отчуждение от реальной действительности. Видимо, в нашем случае лечебные методы, сняв позитивную бредовую, галлюцинаторную симптоматику, «слизнули» и «позолоту» с «лимонной птицы». Остался «пустой аутизм».
Студентка Ж. А нельзя было не лечить Сашу? Пусть бы он жил со своей «лимонной птицей»...
Преподаватель. Такие вопросы мне задают часто. Как-то на занятиях в Музее творчества душевнобольных у меня присутствовала журналистка.
История Саши так ее потрясла, что она написала в газету статью «Куда улетает “лимонная птица”». Ей показалось, что она услышала в моем голосе покаянные нотки в связи с результатами лечения Саши. Однако Сашу лечить мы были обязаны уже, как я сказала, потому, что он представлял в связи с особенностями психопатологических переживаний социальную опасность для себя и окружающих. Другое дело, как я отношусь к современным методам лечения, насколько они совершены: ведь правота того, что ты делаешь, не всегда сопровождается покоем души...
А вот что говорит о подобного рода сомнениях М. Е. Бурно, автор книги «Терапия творческим самовыражением»:
«Психотропные лекарства в осторожной дозировке, конечно, необходимы при лечении психозов. Однако в парафренных случаях (здесь больной редко бывает опасен для себя и других) хорошо бы пронизывать лекарственное лечение сложным психотерапевтическим лечением. В подобных случаях, думается, следует всячески способствовать целебному психотическому творчеству пациента: пусть себе беседует с монахом (речь идет о рассказе А. П. Чехова «Черный монах». — И. М.), пишет философские сочинения, повести, дать ему краски рисовать и т. д. Во всяком случае, не мешать природе... Случается, пациент обнаружит здесь самобытно-талантливое лечебное творчество: ведь подлинное, высокое творчество — всегда лечение от страдания, душевного хаоса-разлада, в том числе остропсихотического... Перенесенное психотическое парафренное расстройство может быть творчески гениальным, талантливым, но чаще оно, конечно, остается душевной, духовной философически-сказочной драгоценностью лишь для самого пациента, потаенно поддерживая, просветляя его в течение всей жизни этим напоминанием по-настоящему живой, глубокой души. Для этого психиатр должен профессионально-клинически, благоговейноосторожно помочь пациенту творчески, духовно пережить его расстройство... Помочь Природе в ее психотической защите.
Однако в парафренных случаях обычные психотерапевтические воздействия, как правило, почти не действуют, и помогать парафренный следует по-другому: вживаясь в их психотическое состояние, как в сказку, которая может серьезно помогать духовным целебным обогащением. Пациент, принявший врача в круг своего парафренного психоза, доверяется ему, делится, советуется с ним, и таким образом можно дружески предупреждать какие-то его, быть может, опасные действия» (Бурно М. Е., 1991).  «Говорю лишь о случаях психотически парафренных или с массивным парафренным звучанием среди иных расстройств, но сравнительно безопасных для пациента и общества. Конечно же, в случаях, когда больной опасен для себя и окружающих, в случаях депрессивно-суицидальных, врач будет действовать по необходимости иначе, сильным лекарственным лечением» (Бурно М. Е., 1998).
А вот что пишет К. Г. Юнг: «Вследствие того, что “внутреннее” невидимо и не может быть представлено, хотя оно и воздействует совершенно отчетливо на сознание, я рекомендую тем моим пациентам, которые особенно страдают от воздействия “внутреннего”, попытаться нарисовать его, насколько им позволяют способности. Цель этого выразительного метода заключается в том, что бессознательное содержание становится доступным и более удобным для понимания пациентом. Терапевтический эффект, который оказывает этот метод, предотвращает опасное раздвоение бессознательных и сознательных психических процессов» (Юнг К. Г., Нойман Э., 1996).
Думается, что здравомыслящий психиатр хорошо понимает, что о психике и психических заболеваниях мы гораздо больше не знаем, чем знаем. И никто из психиатров-клиницистов не будет возражать против применения любых адекватных, в том числе и нетрадиционных пока для нашей медицины, методов психотерапии при лечении психических заболеваний. К таким методам относится и открытый диалог, постепенно внедряемый в практику отечественной психиатрии. Опыт показывает, что диалог особенно эффективен, когда он сочетается с арт-терапией. На примере рисунков Саши мы видели, как выплескивается на бумагу самое сокровенное, то потаенное, что сокрыто в душе страдающего человека. Осторожное, тактичное, «нежное» прикосновение к этой душе души другого человека — будь то врач, друг, родственник — помогает больному освободиться от того, что гнетет его, помогает обрести покой.
Студент А. Вот вы говорите, что при психических заболеваниях психику больного познают психикой врача, а Бурно заявляет, что психотерапия— это область медицины, профессионально-клинически лечащая средствами души врача же. Не может ли у психиатра-профессионала в итоге многолетней работы выявиться «синдром выгорания», опустошения души?
Преподаватель. Нет. Душа выгорает не от доброты и эмпатического чувства. Душа выгорает от всякого рода «сатанинских» чувств—злобы, зависти, ненависти, недоброжелательности, жестокости и т. д.
Я думаю, что быть добрым даже выгодно: отдавая тепло своей души, любовь, сочувствие-сопереживание другому человеку, ты обогащаешь, «утепляешь» свою душу, возвышаешься духовно.
Духовность — это мощный, специфически человеческий защитноадаптационный механизм. Он защищает человека от целого ряда нервнопсихических и психосоматических болезней. Так что не бойтесь быть добрыми, не бойтесь отдавать тепло своей души больным. Душа выгорает от зла, а не от добра!
Студентка Ж. Знаете, я прочла у Корсакова слова, которые просто запомнились, а смысл их мне стал понятен только сейчас. Он сказал, что «психиатрия удовлетворяет многим потребностям человеческого ума... и умные люди охотно посвящают ей свою жизнь». Теперь я думаю, что сама душа психиатра должна быть умной.
Студент К. А у меня совершенно изменился взгляд на психически больного: я понял, что это — человек и человек страдающий. И невозможно ему не посочувствовать.
Преподаватель . Мне хотелось бы здесь привести слова М. Блейле- ра из статьи, посвященной II конгрессу психиатров в Цюрихе: «Полагали, что шизофреники уже не люди. Форель называл их чисто вегетативными существами. Он сравнивал жизнь шизофреников с растениями... Но шизофреники открываются в ходе лечения потрясающим образом — как люди с насыщенной трагикой, которых можно понимать как своих здоровых друзей... перед нами предстают такие же люди, как мы, только страдающие». Добавлю: а иногда — и наделенные «мудростью безумия», гениальностью.
Студентка З. Не знаю, что происходит с моей душой, но в ней — какая-то благодать, ощущение соприкосновения с истиной. Я ухожу из музея, как из Храма.
Преподаватель. Ваш пример подтверждает правоту Выготского, сказавшего, что сопричастность к творчеству, искусству рождает в душе не только светлое эстетическое чувство, но и — катарсис.
А теперь нужно сказать и о трагической стороне шизофренического процесса. До сих пор мы говорили о «философски-красочной» шизофрении, но шизофренический процесс в случае его прогредиентности в исходе приводит к эмоциональноволевому снижению, опустошению, «пустому аутизму». Пример тому — больной Д. А., 24 года.
В нашем музее представлены два его рисунка. Оба — без названия. Обратимся к одному из них и назовем его «Пустота». Так сам автор обозначил свое мироощущение. Бредовые идеи, депрессии и другие признаки болезни проявились у него в 20 лет, когда он был студентом третьего курса нашего вуза. С этого же времени стал много рисовать в режиме «автоматического письма». В начале рисунки были очень яркими, но в них преобладали устрашающие мотивы — жестокость, садизм.  С нарастанием эмоционально-волевого дефекта краски стали стушевываться, и наконец преобладающими стали чернобелые рисунки. Изменилась и тематика: стала преобладать тема, обозначенная автором как «Пустота».
Вот его стихи:
Ночи белые, растаяв, Обнажают Пустоту, Вместо Солнца — столб фонарный, Вход свободный в Пустоту. От рождения и до смерти Человек наедине
Сам с собой и со Вселенной. Совладать бы с этой Бездной, Чтоб увидеть все в себе...
Студентка З. Картины этого больного производят жуткое, гнетущее впечатление, но вызывают и жалость: умерла душа, наступила душевная пустота, одиночество перед всем миром. Как это, наверное, тяжело! И сколько сейчас раздумий в собственной душе... Здесь, в музее, мне кажется, мы проникли в такие глубины шизофренических переживаний. .. Такой глубины мы не ощутили ни на лекциях по шизофрении, ни даже при непосредственной встрече с больным шизофренией во время курации.
Студент Г. Но дело не только в этом. Может быть, мы сейчас получили что-то более важное. Согласитесь, что редко приходится ощущать такое облагораживание души, как это случилось в музее. Кроме того, я думаю, что открытый диалог очень мобилизует наше собственное мышление.
Преподаватель. А я бы добавила: открытый диалог позволяет — через размышления и эмоциональное восприятие — заглянуть в глубины собственной души и произвести там переоценку ценностей. В этом его несомненный плюс.