УДК 612:92 Павлов]:061.3:0в1.12(47+57) АМН
Доктор мед. наук М. Б. Мирский
ПАВЛОВСКАЯ СЕССИЯ: (К 40-ЛЕТИЮ ОБЪЕДИНЕННОЙ СЕССИИ АН И АМН СССР, ПОСВЯЩЁННОЙ ПРОБЛЕМАМ ФИЗИОЛОГИЧЕСКОГО УЧЕНИЯ И. П. ПАВЛОВА)
ВНИИ социальной гигиены, экономики и управления здравоохранением им. Н. А. Семашко Минздрава СССР, Москва

Развитие биологии и медицины в нашей стране в конце 40-х — начале 50-х годов, в самый канун научно-технической революции, характеризовалось двумя противоположными тенденциями. С одной стороны, имелись несомненные крупные достижения на уровне мировой науки либо даже опережавшие ее развитие. Речь идет об исследованиях в области биохимии и вирусологии, о получении антибиотиков, эффективных вакцин и сывороток, лекарственных препаратов и препаратов крови, о становлении новых наук — реаниматологии, анестезиологии, трансплантологии, о создании аппаратов для механического сшивания сосудов, о новых методах лечения переломов, новых хирургических операциях и о многом другом. С другой стороны, именно в эти годы в обстановке господства культа личности Сталина, всевластия административно-бюрократического аппарата биологическая и медицинская наука испытала негативное влияние идеологического произвола. Это нанесло серьезный ущерб развитию научных исследований, породило псевдонаучные «открытия» (О. Б. Лепешинской, Г. М. Бошьяна) и административный запрет на исследования по ряду важнейших проблем (генетики, физиологии и др.), что в конечном итоге в некоторых областях отбросило назад нашу биологическую и медицинскую науку.
Принятые в те годы постановления по идеологическим вопросам, а также так называемые «дискуссии» по вопросам философии (1947 г.), биологии (1948 г.), физиологии (1950 г.), проходившие на фоне развернутой по инициативе Сталина борьбы с космополитизмом, противопоставляли советскую культуру и науку культуре и науке остального мира. Это нарушало естественные связи, вело к самоизоляции, исключению из научных исследований многих важных направлений и даже целых наук.
Вместо продуманных рациональных мероприятий по развитию науки планировались так называемые научные дискуссии, которые фактически канонизировали какое-то одно научное направление, отвергая и предавая остракизму все другие. «Меры, которые предпринимает Центральный Комитет нашей партии, товарищ Сталин для подъема всех отраслей знания,— считал один из ведущих идеологов того времени философ Г. Ф. Александров,— развертывание научных дискуссий в области философии, физиологии, биологии, медицины, языкознания и других отраслей науки, должны еще выше поднять советскую науку и культуру, доведя их до такого уровня, который будет вполне соответствовать задачам строящегося коммунизма»1. Практика, однако, показала, что так называемые научные дискуссии 40—50-х годов сыграли роковую роль в развитии советской науки, в особенности биологии и медицины.
Проходившую в 1948 г. сессию ВАСХНИЛ называли «научной дискуссией по вопросам биологии». Однако ни о какой дискуссии там не было и речи. Т. Д. Лысенко и его последователи единственно верной провозгласили так называемую «мичуринскую биологию». Все остальное было подвергнуто уничтожающей критике, подлинному разгрому.
«Разгром вейсманистов-морганистов в нашей стране есть ликвидация одного из выражений буржуазной идеологической реакции,— утверждал Д. М. Трошин, философ, специализировавшийся в области биологии.— Оно состоит в одном ряду с проявлениями ее влияния в нашей литературе, музыке, кино и других видах искусства, с космополитической позицией ряда литературных и театральных критиков, с объективизмом и космополитизмом, допущенными в работах по философии и историческим наукам, с проявлениями «физического» идеализма со стороны отдельных физиков в нашей стране... Проведенная при направляющем влиянии ЦК ВКП (б) дискуссия в биологической науке есть одно из звеньев той борьбы с пережитками капитализма в идеологии, которую ведет наша партия, укрепляя морально-политическое единство советского народа»1.
«Победившая» лысенковщина оказала негативное влияние и на развитие медицинской науки, обусловив, в частности, запрет медицинской генетики, прекращение исследований наследственных болезней, ряда важных проблем микробиологии, вирусологии, невропатологии и психиатрии и пр.
Ощутимый урон развитию советской медицины нанесла в те годы Объединенная сессия АН СССР и АМН СССР (1950 г.), посвященная проблемам физиологического учения И. П. Павлова (Павловская сессия).
Следует сказать, что в обстановке идеологической нетерпимости, характерной тогда для всей обстановки в стране, павловскому учению придавался какой-то особый, политический смысл. «Учение Павлова,— вполне серьезно утверждал Г. Ф. Александров,— наносит громадной силы удар по реакционной буржуазной идеологии капитализма, расовой дискриминации, порабощения народов, по преступным и обреченным на провал планам завоевания мирового господства правящей империалистической кликой США»2 .
Подобный настрой обусловил всю обстановку Павловской сессии. Излишняя политизация учения И. П. Павлова, неправомерная сама по себе, неуклонно вела к вульгаризации научных идей великого физиолога, оказывала дурную услугу дальнейшему развитию его творческого наследия.
В отличие от сессии ВАСХНИЛ, где тон задавали лжеученые и невежды типа Т. Д. Лысенко, на Павловской сессии основными докладчиками выступали известные ученые К. М. Быков и А. Г. Иванов-Смоленский.
Акад. К. М. Быков (1886—1959 гг.) был видным физиологом, учеником И. П. Павлова, известным своими исследованиями по кортикальной регуляции деятельности внутренних органов, физиологии и патологии пищеварения, химической передаче возбуждения в нервных центрах. Акад. АМН СССР А. Г. Иванова-Смоленского (1895—1982 гг.), сотрудника И. П. Павлова, научная общественность знала по трудам в области неврологии, психиатрии и патофизиологии, по исследованиям физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности человека и животных применительно к задачам психоневрологической клиники.
К сожалению, К. М. Быков и А. Г. Иванов- Смоленский, переняв в основном методы лысенковцев, под видом научных докладов фактически расправлялись со своими противниками3.
Правда, начало Павловской сессии не сулило, как будто бы, никаких драматических поворотов. Во вступительном слове президент АН акад. С. И. Вавилов, подчеркнув великую ценность учения И. П. Павлова, сказал: «Насколько можно судить не физиологу, центр работы советских физиологов... значительно переместился в сторону от павловского учения. Были также случаи, к счастью не слишком частые, попыток неправильной и необоснованной ревизии взглядов Павлова. Чаще же всего исследовательская мысль и работа шли не по магистрали, а в сторону, по объездам и проселкам... Павловская материалистическая прямолинейность оказалась фактически не всегда и не всем по силам»4.


1      Там же.— С. 288.

2      Там же.— С. 158.

3      Вопросы истории естествознания и техники.—1988.—№ 1.—С. 126.

4      Научная сессия, посвященная проблемам физиологического учения акад. И. П. Павлова: Стенографический отчет.— Москва, 1950.— С. 7.

Этот корректный, хотя, может быть, и не вполне академический тон научной критики не был поддержан в других выступлениях. Взявший слово вслед за С. И. Вавиловым вице- президент АМН СССР И. П. Разенков стал сурово, хотя и бездоказательно, обличать зарубежных и советских физиологов, призывая, например, не проходить «мимо враждебных по существу выступлений академика Бериташвили», заявив, что акад. Орбели «наших надежд не оправдал», а «идеологические и теоретические срывы П. К. Анохина справедливо подвергались суровой критике и были оценены как проявления низкопоклонства перед зарубежной наукой и космополитизма1.
В докладах К. М. Быкова и А. Г. Иванова-Смоленского критические замечания в адрес ряда видных ученых выстраивались в прямые обвинения.
Что же вменял в вину ведущим советским физиологам К. М. Быков?
Он констатировал «отрицательную настроенность Орбели и его школы к насущным задачам разработки павловского наследства», то, что «Л. А. Орбели игнорирует основной методологический принцип И. П. Павлова», что «Орбели ставит гениальное учение Павлова на уровень с субъективно-психологическими исследованиями Эв. Беринга» и что «Орбели ... недооценивает учение Павлова о динамике корковых процессов». Утверждалось, что «Л. А. Орбели не направил имеющийся у него и созданный еще И. П. Павловым коллектив работников на развитие прямых павловских идей, на борьбу с влиянием западноевропейских и американских буржуазных теорий...» По мнению К М. Быкова, «неясное и смутное впечатление прозводят многие работы П. К. Анохина, пытающегося дать в некоторых случаях собственную и подчас неверную интерпретацию основных положений учения об условных рефлексах».
 Учение о центральной нервной системе И. С. Беритова (Бериташвили) было бездоказательно названо «неправильным». Работы Л. С. Штерн о гематоэнцефалическом барьере признавались «стоящими на низком научном уровне». Поскольку А. Д. Сперанский в своей монографии «Элементы построения теории медицины», по словам К. М. Быкова, «почти не упоминает имя И. П. Павлова», приговор оказался однозначным: «Это знаменует отрыв его теории от физиологии не только павловской, но от физиологии вообще»2.
В докладе А. Г. Иванова-Смоленского основные обвинения адресовались по существу тем же ученым — И. С. Беритову, который, якобы, «полагает, что настоящую физиологию сложно-нервной деятельности строит не Павлов, а Беритов»; П. К. Анохину, который «начиная уже с первых работ своих, напечатанных после смерти И. П. Павлова, ... ставит своей главной задачей пересмотр и «исправление» основных понятий павловского учения» и который «окончательно сходит с павловского пути строго объективного исследования корковой динамики, что, впрочем, не является неожиданным, если вспомнить весь ранее им пройденный путь»; Л. А. Орбели, который «стоит на позиции психофизиологического параллелизма» и чьи взгляды «в некоторых принципиальных вопросах учения о высшей нервной деятельности значительно расходятся»3 со взглядами И. П. Павлова.
По мнению А. Г. Иванова-Смоленского, «павловское направление облегчает окончательное изживание ошибочных концепций в учении о наследственности, тесно связанных и с именами Вейсмана, Менделя и Моргана, требует решительного отказа от ложных и вредных положений вирховской теории»4. Таким образом, «павловскому направлению» придавался вовсе ему не присущий характер универсального оружия, направленного против так называемых «ошибочных концепций» в различных областях биологии и медицины.
Доклады К. М. Быкова и А. Г. Иванова- Смоленского задали тон обсуждению на Павловской сессии. Попытки отдельных ученых (А. И. Смирнова, Н. И. Красногорского, Н. А. Рожанского, А. А. Вишневского, Π. Ф. Здродовского и др.) перевести дискуссию в академические рамки, обратить внимание на действительно актуальные научные проблемы, успеха не имели. Общее направление сессии оказалось сугубо критическим, причем критика, как и намечали организаторы сессии, носила в основном сокрушительный характер.
Интересно, что незадолго до Павловской сессии в советской печати была опубликована статья И. В. Сталина, принявшего личное участие в дискуссии по языкознанию. В этой статье содержалось утверждение, которое многократно цитировалось на Павловской сессии: «Общеизвестно, что никакая наука не может развиваться и преуспеть без борьбы мнений, без свободы критики».
Однако, в этом верном утверждении — его как заклинание повторял едва ли не каждый выступавший на Павловской сессии — скрывалось коварное лицемерие и лживая многозначительность. Никакой борьбы мнений, никакой свободы критики на Павловской сессии не было и не могло быть. В удушающей атмосфере культа личности Сталина и господства административно-бюрократического аппарата Павловская сессия планировалась как удар по «инакомыслию» в физиологии, как средство монополизации науки.
По свидетельству Е. И. Смирнова, тогда министра здравоохранения СССР, Павловская сессия была задумана самим Сталиным за год до ее проведения5; соответствующие поручения были даны Г. М. Маленкову и Ю. А. Жданову11. Известно и то, что Сталин просматривал и редактировал доклад К. М. Быкова на Павловской сессии6.
Следовательно, именно Сталин, на словах ратовавший за борьбу мнений и свободу критики, на деле сыграл зловещую и решающую роль в подготовке и проведении этой сессии, разгромившей ряд важных направлений науки, разобщившей научные силы и в итоге отбросившей советскую физиологию назад.
В осуществлении сталинской затеи участвовали, как это ни прискорбно, известные ученые. Это Э. А. Асратян, публично заявивший, что «к стыду нашему, в среде наших ученых появились и довольно активно действуют подпевалы... буржуазным ученым (И. С. Бериташвили, П. К. Анохин и др.)»; Д. А. Бирюков, наголову разгромивший «оголтелый космополитизм, политическую беспринципность и низкопоклонство перед зарубежными лжеавторитетами, насаждаемые Штерн»; Н. И. Гращенков, заклеймивший «методологическую порочность» и «недостаточную идеологическую борьбу за павловское учение» акад. Орбели. На такой же «идеологической высоте» оказались и некоторые другие ученые, выступавшие в прениях по основным докладам.
Об обстановке, сложившейся на Павловской сессии и напоминавшей не научную дискуссию, а суд над учеными и наукой, можно в какой-то мере судить по выступлению Л. А. Орбели, который, в частности, заявил: «Мы — несколько подсудимых — оказались в трудном положении, потому что нам зачитывали здесь заранее написанные выступления, в которых имелись известные обвинения, приводились известные цитаты, ссылки, безоговорочно докладываются эти ссылки без того, чтобы мы имели возможность проверить — до конца ли читаются те или иные выдержки, в каком контексте они сказаны»7.
Об этом же, в сущности, говорилось и в постановлении сессии. Констатировались «ожесточенное сопротивление» развитию идей И. П. Павлова и внедрению его учения в медицину и «непрерывная борьба» против идейных основ его учения. С применением военных терминов клеймили деятельность «проповедников различных метафизических, лженаучных концепций» — Л. С. Штерн и «ее школки» и акад. И. С. Бериташвили. В угоду конъюнктурным соображениям отмечалось, что «развитию идей И. П. Павлова в медицине препятствовало также широкое распространение антинаучных вирховианских идей в патологии».


1 Там же.—С. 11.

2 Там же.— С. 22—27.

3      Там же.— С. 65—74.

4      Там же.— С. 53.

5 Смирнов Е. И. Медицина и организация здравоохранения.— Москва, 1989.— С. 357—358.

6 Вопросы истории естествознания и техники.— 1988.— № 3.— С. 133.

7 Научная сессия, посвященная проблемам физиологического учения акад. И. П. Павлова: Стенографический отчет.— Москва, 1950.— С. 165.

Критика в адрес Л. А. Орбели и по стилю, и по содержанию напоминала обвинительный приговор: «В ходе сессии было с полной ясностью установлено, что академик Л. А. Орбели и группа его ближайших учеников (профессора А. Г. Гинецинский, А. В. Лебединский, А. М. Алексанян и др.) пошли по неправильному пути, сбивали исследователей и нанесли ущерб развитию учения И. П. Павлова»1. Досталось и другим «обвиняемым» — ведущим советским ученым А. Д. Сперанскому, П. К. Анохину, П. К. Купалову и др.

1 Там же.— С. 522.

Конечно, были в постановлении сессии и позитивные моменты, касавшиеся научных проблем физиологии. Так, президиумам двух академий поручалось разработать меры по развитию теоретических основ и внедрению учения И. П. Павлова в практику. В перспективных научных планах намечалось обратить особое внимание на исследования по физиологии и патологии высшей нервной деятельности, на изучение второй сигнальной системы в ее взаимодействии с первой, на изучение трофической функции нервной системы, фундаментальных взаимоотношений коры головного мозга и внутренних органов, экспериментальной генетики высшей нервной деятельности и пр. Говорилось и о необходимости экспериментального изучения важнейших проблем клинической и профилактической медицины и разработки новых методов лечения, опирающихся на учение И. П. Павлова.
Однако главное — и в постановлении, и в работе сессии — все-таки было не в этом, а в торжестве монополизма в науке, в полном триумфе узкой группы ученых, присвоивших себе исключительное право толкования идейного наследия И. П. Павлова и всех вообще проблем физиологии и медицины.
С полным правом мог писать тогда об итогах Павловской сессии Г. Ф. Александров: «Сессия прошла под знаком полной победы ленинско-сталинских идей в области науки о природе. В результате работы сессии были разгромлены антипавловские течения и теченьица, кадры советских физиологов объединены на основе передового материалистического павловского учения, выработана новая программа его дальнейшего творческого развития и использования в области медицины, психологии, педагогики и т. д.»1.
Объективный анализ развития советской физиологии и медицины показывает, что на самом деле после Павловской сессии резко ослабло внимание к исследованиям физиологии вегетативной нервной системы, физиологии гормонов и обмена веществ, общей физиологии, физиологии кровообращения и пищеварения, физиологии труда и пр. Вдобавок творческое развитие учения И. П. Павлова в области высшей нервной деятельности стало часто подменяться догматизмом, цитированием его произведений без попытки вникнуть в существо дела и применить павловские идеи к современной медицине. Обсуждение насущных вопросов павловской физиологии чаще всего сводилось к начетничеству, схоластическим спорам.
Одним из результатов Павловской сессии было быстро сформировавшееся открыто вульгаризаторское отношение к учению И. П. Павлова, рождавшее безликие, повторявшие одна другую работы и серьезно вредившие творческому развитию физиологии высшей нервной деятельности, по существу компрометировавшие метод условных рефлексов.
На Павловской сессии было решено ввести в практику созыв ежегодных научных совещаний, -посвященных деловому и критическому обсуждению конкретных проблем павловской физиологии и в особенности проблем физиологии и патологии высшей нервной деятельности. Но во что вылилась эта идея?
После сессии был создан специальный Научный совет по проблемам физиологического учения акад. И. П. Павлова во главе с К. М. Быковым. Этот Научный совет присвоил себе функции своеобразного «Верховного суда» в физиологии, да и в медицине вообще — мог казнить и миловать ученых.
Научные решения, принятые в результате Павловской сессии, подверглись серьезным извращениям — не в последнюю очередь благодаря «деятельности» Научного совета. Самое отрицательное влияние на развитие советской физиологии оказало и монопольное положение отдельных ученых — членов этого Научного совета (К. М. Быкова, А. Г. Иванова-Смоленского, Э. Ш. Айрапетьянца, Д. А. Бирюкова, М. А. Усиевича и др.). В результате стали сужаться, догматизироваться не только идеи, но даже и сам предмет исследования. Например, вместо того чтобы подвергать более тщательному научному изучению такие разделы физиологии, как физиология внутренних органов, химическая регуляция важнейших функций организма, в частности эндокринная регуляция, физиологи в основном занимались исследованиями коры головного мозга и то лишь в аспекте условных рефлексов.
Эти ошибки были исправлены только в 1955 г. Состоявшийся тогда 8-й Съезд физиологов, биохимиков и фармакологов наметил программу дальнейшего развития всех важных разделов физиологической науки, усиление работ и исследований по высшей нервной деятельности человека, по общей физиологии центральной нервной системы, эволюционной физиологии, физиологии кровообращения, дыхания, выделения, по обмену веществ, эндокринологии, витаминологии, физиологии труда и спорта, физиологии сельскохозяйственных животных, по физиологическим основам физиотерапии и бальнеологии и др.
В заключение следует сказать, о том, что советская историко-медицинская наука внесла, к сожалению, свою лепту в создание искаженной картины роли Павловской сессии в развитии советской физиологии. Так, очень долго эта сессия трактовалась исключительно как триумф передового физиологического учения И. П. Павлова, но при этом тщательно обходились ее негативные последствия для развития науки. Историки медицины сосредотачивали все внимание на достижениях ученых и не касались по- существу проблемы монополизма в советской медицине 40-х — начала 50-х годов. Серьезного анализа того отрицательного влияния, которое оказала Павловская сессия на медицинскую науку и практику, нет до сих пор, как нет и обобщающих исследований по истории физиологии и медицины того времени.

1 Философские вопросы современной биологии,—М. 1951.—С. 146—147.