УДК 61:93
В. И. Бородулин, А. В. Василевский (Москва)
ТЕОРИЯ И ЭМПИРИЧЕСКОЕ НАЧАЛО В ДОНАУЧНОЙ МЕДИЦИНЕ. УИЛЬЯМ ГЕБЕРДЕН И ЕГО ВРЕМЯ

Полвека назад журнал «Клиническая медицина» опубликовал статью Д. Д. Плетнева «Является ли клиническая медицина наукой»?1 Один из самых ярких лидеров общественной врачебной мысли 20—30-х годов вновь обратился к старой, но вечно живой проблеме — что есть медицина: наука или искусство? В России вопрос этот особенно остро стоял в эпоху поиска новых путей развития медицины — в конце XIX века в связи с полемикой между представителями клинических школ С. П. Боткина и Г. А. Захарьина. Тогда боткинцев обвиняли в попытке подменить классическую клинику больного человека экспериментальной лабораторией, а захарьинцев (столь же безосновательно) — в слепом эмпиризме. Между тем ни С. П. Боткин, ни Г. А. Захарьин не отрицали ни эмпирический, ни научный подход как таковой. По Боткину, «чем больше усовершенствуется клиническая медицина, тем меньше в ней будет места искусству и тем больше она будет научной».
Сегодня, когда НТР властно вмешивается во все разделы клинической медицины, превратив некоторые из них (например, гематологию) в отчетливо выраженные области науки, вряд ли найдется авторитетный голос, оспаривающий научное начало медицины. Но поставленный выше вопрос не лишен актуальности и сейчас. «Клиника как наука и клиника как искусство не исключают, но взаимно дополняют друг друга» (Д. Д. Плетнев). Очередное свидетельство тому — книга одного из основоположников советской школы гематологов И. А. Кассирского «О врачевании»1: в специально выделенной главе автор рассматривает соотношение наука— искусство—техника и на основании полувекового личного опыта работы в клинике приходит к выводу, что сколь бы ни были впечатляющи достижения теории и успехи медицинской техники, «искусство в медицинском деле вечно», ибо никакая техника не заменит врачебного мышления, врачебной интуиции, непосредственного контакта врача и больного. Не рискуя заниматься прогнозированием, отметим, что в современной медицине область эмпирии жива, а потому жива и формула: медицина = наука + искусство.
Прежде чем перейти к рассмотрению вопроса, когда и как зарождалось научное направление в медицине, следует уточнить, что в данном контексте понимается под «научным» и «эмпирическим». Древняя Греция считается родиной математики: теорема Пифагора, например, без всяких скидок полноправно входит в геометрию. Не менее великому представителю той же культуры Гиппократу принадлежит учение о темпераментах как преобладании одного из четырех соков организма: крови, слизи, желтой желчи и черной желчи. Здесь перед нами — плод наблюдений, раздумий и догадок гениального врача, но никак не наука в современном понимании этого слова. И учил «отец медицины» не науке, а искусству врачевания. Гален создал первую «мировую» (по аналогии с мировыми религиями) систему медицины; и понятны попытки противопоставить двух великих врачей античной цивилизации как выразителей соответственно эмпирического и научного подхода к медицине. Но в какой мере система Галена может рассматриваться как научная основа врачевания, если анатомию человека (а не обезьяны, как у Галена) мы начинаем с Везалия, а физиологию с Гарвея?
В средние века основным методом обучения университетской медицины было изложение и комментирование античных и арабских авторов; в стороне от споров ученых схоластов практическое врачевание развивалось путем чистой эмпирии. Бунтарь Парацельс обрушился на авторитеты и тем форсировал раскол медицины; он звал на путь опытного знания, но в теоретических построениях опирался на «архея» (верховного духа, управляющего жизненными функциями). Мистический характер учения Парацельса не удивляет, поскольку характерное для его эпохи стремление к созданию всеобъемлющих теорий не имело опорой реальные достижения науки.
С современной позиции, т. е. рассматривая медицину как область естествознания, мы видим истоки научной медицины в развитии естественных наук Нового времени: во 2-й половине XIX века это развитие привело к созданию научного фундамента лечебной медицины в виде клиникоанатомических сопоставлений, физиологии, экспериментальной патологии, бактериологии. Совершенно очевидно, что при таком подходе теория медицины и научная основа медицины — не синонимичные понятия. Теория медицины прежде всего много старше. И если сама жизнь повседневно дает нам свидетельства коренного преобразования врачебного дела на основе достижений точных и «неточных» наук, то вопрос о влиянии теорий медицины на врачебную практику (было ли такое влияние вообще и, если было, то как проявлялось — положительно или отрицательно?) приходится ставить и решать заново применительно к каждой рассматриваемой эпохе.
Понятию «эмпиризм» нередко придается ругательно-уничижительный оттенок («ползучий эмпиризм»). Если расстаться с такой предвзятостью и вспомнить, что традиция материалистического эмпиризма идет от Ф. Бэкона, что в медицине Нового времени вершины этого направления представлены именами Т. Сиденгама, Г. Бурхаве, К. Гуфеланда, Ж. Н. Корвизара, М. Мудрова, А. Труссо, Г. Захарьина, А. Юшара и что в русле этой методологической традиции находятся основные достижения медицины XVII—XIX веков, то не будет никакой необходимости защищать эмпирическое, или гиппократовское, или клиникоописательное, направление в медицине.
В людской памяти застревают эйфелевы башни, а не верстовые столбы. И если мы помним медиков давно минувших эпох, мы тем самым удостоверяем, что они были выдающимися представителями медицины своего времени. Поэтому, говоря о врачах-теоретиках, создателях медицинских «систем» (в том числе и о тех, кто заблудился в лесу собственных домыслов), мы понимаем, что все они — Врачи с большой буквы. Хороший тому пример — Ф. Бруссе; его теория «физиологической медицины» стала излюбленной мишенью острословов; говорят, что его метод лечения бесконечными кровопусканиями и пиявками пролил больше французской крови, чем война Наполеона, но все же напомним, что он был самым блестящим и популярным врачом Парижа в 20—30-х годах прошлого века. Точно так же и «эмпирики», несомненно, были видными представителями теории медицины своего времени (хотя их взгляды на роль теории расходились с нашими — но это другой вопрос). Называя Сиденгама основоположником клинической медицины Нового времени, мы неизбежно признаем его ученым («теоретиком»). И все же водораздел рассматриваемых направлений в медицине выражен четко: Гиппократ, Сиденгам, Мудров, понятно, не составляли цепочки учитель — ученик, но, не являясь представителями какой-либо одной «школы», они сознательно шли одним путем — путем служения текущим задачам врачевания. В противоположность им другие стремились к высокой цели — созданию всеобъемлющей медицинской системы. Наконец, третьи, также отдавая примат теоретическому обобщению, но трезво оценивая уровень и характер накопленных знаний, видели свою задачу в том, чтобы участвовать в постепенном построении теоретического фундамента медицины завтрашнего дня.


1      Кассирский И. А. О врачевании.— Москва, 1970.

Необходима еще одна оговорка. Рассматривая медицину как область естествознания, авторы отнюдь не игнорируют двойственной ее природы: просто социальный ее аспект не является предметом обсуждения в данной статье. С учетом сделанных пояснений попытаемся оценить место У. Гебердена в медицине того времени и его роль в истории медицины.
Современному читателю У. Геберден известен как врач, который больше 200 лет назад описал грудную жабу как самостоятельную болезнь и дал ей это название. Приступ охарактеризован У. Геберденом с такой классической яркостью и полнотой, что в течение 2 столетий его описание остается непревзойденным. «В своей работе мы будем придерживаться определения стенокардии, данного Геберденом»,— пишет А. И. Воробьев1. Разумеется, такой приоритет достаточен, чтобы обессмертить имя автора, — с точки зрения врача 2-й половины XX века. Но в справочно-энциклопедическую литературу давно вошли в качестве эпонимических синдромов узлы Гебердена, пурпура Гебердена, а не грудная жаба2. Ничего удивительного в этом нет. У каждой эпохи свои проблемы, свои оценки. Грудная жаба и инфаркт миокарда стали «болезнью века» в наше время, оставаясь «медицинским курьезом» и в XIX и в начале XX века. Не описание грудной жабы принесло славу У. Гебердену, а наоборот, исключительный авторитет лондонского врача привлек внимание к его сообщению, сохранив это описание для истории.


1      Воробьев А. И., Шишкова Т. В. Кардиалгии.— Москва, 1973.— С. 7

2Лайбер Б., Ольбрих Г. Клинические синдромы: Пер. с нем.— Москва, 1974.

Жизнь Уильяма Гебердена не назовешь бурной. Он родился в августе 1710 г. Отец, Ричард Геберден, умер, когда мальчику едва исполнилось 7 лет. У Уильяма было 4 брата и 2 сестры. Сведения сохранились лишь о его старшем брате Томасе Гебердене (1703—1709) — докторе медицины, опубликовавшем 5 научных статей и ставшем членом Королевского общества (в одной из библиографий ему по ошибке была приписана первая статья Уильяма в «Философских трудах»). Школьные успехи Уильяма в изучении древних языков были столь значительны, что мать, несмотря на стесненные денежные обстоятельства, решилась послать его учиться в Кембридж вместо того, чтобы поставить за прилавок. В 1724 г. он стал стипендиатом колледжа Св. Джона, через 5 лет получил звание бакалавра, а в 1732 г., став магистром1, приступил к изучению медицины. Возможно, на этот путь толкнул его пример старшего брата. К сожалению, нам неизвестно, кто был его наставником в деле врачевания, если вообще существовал врач, которого У. Геберден мог бы назвать своим учителем.
 В 1739 г., получив степень доктора медицины, У. Геберден начинает практиковать в Кембридже, одновременно читая курс лекций по фармации. На их основе, видимо, и создана его первая печатная работа «Антитериака», где отвергаются такие давно известные лекарства, как териака и митридатиум (ходила легенда, что их создателем был Митридат Великий) ввиду их полной неэффективности и неопределенности самого их состава, который целиком менялся в разные исторические периоды. В 1748 г. он переезжает в Лондон, на первых порах сталкивается с непризнанием и даже подумывает о возвращении в Кембридж, но постепенно приобретает очень большую частную практику и становится одним из самых популярных врачей Лондона. Широкая эрудиция, проницательность, благоразумная умеренность в назначениях создали ему огромный авторитет. Он — один из наиболее активных и влиятельных членов Коллегии врачей, занимает в ней различные важные посты. Во время шумного конфликта с лицентиатами, требовавшими отмены старого правила, согласно которому к экзамену на полноправного члена Коллегии допускались лишь доктора медицины Оксфорда и Кембриджа, У. Геберден выступил за принятие в члены Коллегии известного ученого и одного из лидеров недовольных Джона Фотергилла2.
В 1752 г. У. Геберден женится на дочери банкира, но уже через 2 года жена умирает, оставив ему сына. Вторично он женится лишь в 1760 г. в возрасте 50 лет. (Из 8 его детей лишь 2 пережили отца; один из них — Уильям Геберден младший — продолжил традицию, став довольно известным врачом.) В 1796 г. несчастный случай оставляет У. Гебердена инвалидом до конца жизни. Но весь оставшийся ему срок он сохранял ясный рассудок и силу духа. В 90 лет он заметил, что вряд ли когда-либо проводил так комфортабельно какой-нибудь другой год своей жизни. Умер Уильям Геберден в своем доме на Пелл-Мелл 17 мая 1801 г. и был похоронен у приходской церкви Виндзора, где ныне ему установлен памятник.
Некоторые факты биографии позволяют нам лучше представить себе этого человека. Отказавшись от членства в колледже Св. Джона, он оставляет ему свою ценную коллекцию астрономического инструментария. Когда ему становится известно, что находящаяся в стесненных обстоятельствах вдова его друга Миддлтона собирается продать издателю работу своего мужа на тему о бесплодности молитвы, он — в уверенности, что публикация нанесет непоправимый вред репутации покойного, — выкупает рукопись за 200 фунтов стерлингов3. Он же за свой счет публикует работу Миддлтона «О зависимом положении врачей в древности». Не раз повторявший, что лучше уйти со сцены годами раньше, чем часом позже, популярнейший врач оставляет активную практику в 1782 г. (но полностью отходит от медицины лишь за несколько лет до смерти). Необычайно высокая требовательность к себе заставляла У. Гебердена отказываться от публикации многих своих работ. Даже «Комментарии к развитию заболеваний и их лечению» — главный труд его жизни, созданный в первый год его добровольной отставки по материалам, собиравшимся много лет, последнее большое сочинение в Англии, написанное на латыни,— увидели свет лишь после смерти их автора. «Комментарии» многократно переиздавались как в Англии, так и в других странах Европы.
О чем свидетельствует такая биография? Пожалуй, лишь о том, что перед нами вполне типичный и в целом благополучный представитель обеспеченной и образованной прослойки горожан в тот период истории Англии, когда на смену революционной буржуазии времен Кромвеля —  буржуазии, породившей и новый государственный строй, и новую науку, — пришли либерально умеренные «виги», а порядок и стабильность были достигнуты путем компромисса между монархией и республикой, между церковью и наукой. В биографии У. Гебердена нет примечательных событий, проливающих свет на истоки его творческих достижений. Не говорит само за себя и обучение в Кембридже, поскольку в XVIII веке роль творца и рассадника научного знания перешла от Оксфорда, Кембриджа и Лондона к университетам Шотландии (где явственно ощущалось влияние традиций Лейденского университета, в частности Г. Бургаве), а позднее и к университетам Бирмингема, Лидса, Манчестера. Интерес врача к астрономическим проблемам не может удивлять в эпоху, научным знаменем которой были идеи Ньютона и его математическая астрономия.
Обыденность этой биографии очевидна, но столь же очевидны незаурядность личности, независимость ума, высота нравственности, определявшие облик У. Гебердена — врача, ученого, человека. Не каждому дано с таким достоинством и тактом уйти с привычной сцены, выкупить за свой счет чужую рукопись или добровольно отказаться от опубликования своего труда. Гебердену была свойственна широта интересов, никогда не ограничивавшихся профессиональной сферой. В Кембридже он занимался не только медициной и астрономией; в круг его интересов входила и античность. Для сборника «Афинские письма» он готовил свое письмо «От Клеандра к Алексиусу. О Гиппократе и состоянии медицины в Греции»4. Он взял на себя расходы по опубликованию одного из переводов пьес Эврипида. И, конечно, он был знаком со всеми достижениями передовой медицинской мысли своего времени. Так, в эпоху, когда его соотечественники Дж. Линд и Дж. Прингл закладывали первые основы гигиены как области научной медицины, он опубликовал работу об очистке воды в Лондоне. В сотрудничестве с Бенджамином Франклином он выпустил брошюру об оспопрививании. Как известно, его современник Б. Франклин был не только ученым-физиком и экономистом, политическим деятелем и публицистом, одним из создателей «Декларации Независимости» и Конституции США, — он был также мыслителем, организатором науки, «Бэконом XVIII века» (Дж. Бернал). Деятельность У. Гебердена доказывает: их сотрудничество было не случайно, перед нами единомышленники. Примером может служить его инициатива в нововведении, существенном для жизни старой корпоративной организации с двухвековой историей — Коллегии врачей Лондона: ее члены стали встречаться для совместного прочтения и обсуждения статей с последующей публикацией в собственном издании. «Медицинские труды Коллегии врачей Лондона», впервые увидевшие свет в 1767 г., были созданы по образцу изданий других научных обществ Европы.
 В предисловии ко 2-му тому «Трудов» говорилось, что в области естествознания «... с начала последнего столетия было сделано больше, чем до этого со времен Аристотеля. В значительной степени этот успех зависел от тех научных обществ Европы, которые, собирая работы в этой области знания, сохранили для науки много полезных наблюдений...» Предлагая будущим авторам присылать статьи, предисловие предупреждает их, что не следует делать упор на редкие и исключительные случаи, ибо издание не ставит себе целью простое удовлетворение любопытства читателя. Подчеркивается, что, описывая варианты болезни, интересные случаи применения лекарств, следует выделять главное, избавляя читателя от массы ненужных подробностей и тривиальностей. И, наконец, анонимный автор предисловия (можно предполагать, что Геберден принимал непосредственное участие в его составлении) считает необходимым просить корреспондентов сообщать и о случаях неудач в лечении, поскольку и они полезны для читателя5.

1 Buller А. С. Life and Works of Heberden.— London, 1879.

2Rollestone H. Two Heberdens // Ann. Med. Hist.— 1933.— Vol. 5, № 6.

3Macmichael W. Lives of British Physicians.— London, 1830.

4      Dictionary National Biography.— London, 1891.

5      Advertisement // Med. Trans. Coll. Phys. of Lond.— 1772.— Vol. 2.

Есть много свидетельств того, как высоко оценивали Уильяма Гебердена современники. Доктор Джонсон называл его последним и благороднейшим из врачей старой школы1. В. Ч. Уэлс писал: «Я думаю, никто ни в этой, ни в другой стране не врачевал с таким достоинством и не сделал столько, чтобы поднять медицину в глазах человечества»2. Членом лондонского Королевского общества он состоял с 1749 г., иностранным членом Королевского медицинского общества в Париже он становится в 1767 г. вместе с такими светилами британской медицины, как Куллен, Прингл, Линд и Фотергил. Ему предлагалось почетное место личного врача королевы Шарлотты (это предложение он предпочел отклонить).
Оценивая значение трудов и деятельности Гебердена в исторической ретроспективе, мы должны рассмотреть задачи, стоявшие перед медициной в ту эпоху. Как известно, естествознание приобрело черты науки к концу XVII века, когда, вооруженное научной методологией, сформулированной Ф. Бэконом, и экспериментальным методом, оно все решительнее порывало с прошлым, переставало быть набором фактов, сцементированных иногда гениальными, а иногда абсурдными (с точки зрения дальнейшего развития знаний) догадками в более или менее искусственную систему. Отвергая спекулятивное теоретизирование и авторитеты, новая методология признавала создание гипотез лишь на основе доказанных фактов и требовала их экспериментального подтверждения. Вершиной достижения нового метода стала ньютоновская механика. Это был не просто прорыв в будущее в области физики или даже науки в целом. Это было открытие новой картины мира, где, говоря словами Ньютона, можно «...по явлениям движения распознавать силы природы, а затем этими силами объяснять остальные явления...» При такой постановке вопроса на Создателе остается ответственность лишь за общий план мироздания. Все остальное отдавалось во власть законов, познаваемых путем точного наблюдения, подсчета и эксперимента.
В какой мере теория медицины соответствовала уровню развития передовых направлений естествознания? Можно ответить определенно: ни в какой! Одно из величайших достижений молодой науки Нового времени — установление У. Гарвеем законов кровообращения — заложило основы физиологии человека, но ни в XVII, ни в XVIII столетиях никак не сказалось на практической медицине и никакой теорией медицины не являлось. Еще ранее, в XVI веке, А. Везалий заложил основы анатомии человека. Это могло повлиять на развитие хирургии, но сама хирургия до середины XVIII века развивалась как низшее ремесло, отдельно от медицины; в Англии только на рубеже XVIII и XIX веков хирурги были разведены с цирюльниками и приравнены к врачам.
В качестве теорий медицины фигурировали многочисленные «медицинские системы»: шотландских врачей У. Куллена и Дж. Брауна, немцев Э. Шталя и Ф. Гоффманна, А. Месмера из Вены и т. д. Они быстро сменяли друг друга или делили сферы влияния и поклонников. Между сторонниками различных направлений вспыхивали полемические схватки на всех медицинских факультетах Европы. Иногда кажется, что в этот период чуть ли не все выдающиеся умы в медицине считали своим долгом создать новую теорию болезней и их врачевания. На отдельных фактах путем умозрительных рассуждений выстраивались великолепные здания новых теорий. В основание этих построек часто закладывалось одно из последних достижений естественных наук (физики, физиологии и т. д.), что придавало теориям внешнее соответствие научным веяниям эпохи и маскировало отставание медицинской науки. Все это не следует рассматривать как свидетельство застоя в медицине: темпы развития ускорялись, но основа его оставалась старой.

Большинству новых построений была свойственна грубая схематизация течения болезней, стандартизация лечения. Зачастую большую популярность приобретали теории, единственным достоинством которых была та ложная простота, которая позволяла врачу лечить, не задумываясь. Нельзя сказать, что «медицинские системы» не влияли на терапию, но каким было это влияние, если, например, по Куллену (1712—1790), во всех случаях лечить надо либо раздражающими (при атонических состояниях), либо успокаивающими (при судорожных состояниях) средствами?
Врачебным протестом против всех «систем» прозвучал в XVII веке призыв «английского Гиппократа» Т. Сиденгама помнить, что медицина — искусство у постели больного, а не теория, которую следует к нему применять. «Я сделал все, что только было в моих силах, для того чтобы после смерти моей лечить можно было бы с большей определенностью. Я считаю, что любой прогресс в этой области знания (каким бы маленьким он ни был), даже если это всего лишь лечение зубной боли или мозолей, более важен, чем пустое великолепие красивых построений»7.
Сравним это с позицией У. Гебердена: «Почтение, которое иногда требуют оказывать в медицине авторитету древних, склонит всякого к мнению, что прогресс в искусстве врачевания не шел в ногу с тем, что происходило в других естественных науках. Философы уже давно свергли тиранию Аристотеля, а некоторые врачи до сих пор предпочитают пререкаться о том, что имели в виду древние, вместо того чтобы обращаться за ответом к самой природе. Может быть, они боятся встречи с ней один на один без посредничества Гиппократа и Галена? Можно ли благоговение, которое следует испытывать лишь к самой природе, переносить на ее некогда знаменитых служителей, несмотря на то что Бэкон, Гарвей, Ньютон и другие наши великие реформаторы уже доказали ошибочность такого почитания?» (см.6).

1  Herrick J. В. A short History of Cardiology.— Baltimore, 1942.

2  Heberden W. Commentaries.— New York, 1962 (Preface by P. Klemperer).

Состояние теории медицины в XVIII веке, очевидно, нельзя отнести к случайным явлениям. Будучи прикладной дисциплиной и имея дело с самым сложным объектом познания — человеком, медицина принципиально не могла выйти на уровень научно обоснованных глобальных обобщений до тех пор, пока физика, химия и биология не заложат нужный для этого фундамент: XVIII век был веком химии и физики, но не медицины. И все же новый стиль научного мышления не был бесплоден и для нее. Пример У. Гебердена показывает, как именно могли выглядеть плоды его применения.
Среди работ Гебердена нет компилятивных. Все они основаны на личном опыте врача. Предоставим слово ему самому: «В этой работе я намереваюсь не давать их [т. е. болезней печени] полное описание, собирая ранее написанное на эту тему, а помочь другим в этой задаче, представляя лишь то, что дал мне собственный опыт»1. Здесь врач выступает прямым последователем Сиденгама — последователем, но не эпигоном. Если он ссылается на других авторов, то без слепой веры в них, всегда соотнося их выводы с собственными наблюдениями. Этот критический подход распространяется и на Сиденгама, несмотря на особый к нему пиетет. Так, исходя из собственного опыта и наблюдений знакомых ему врачей, У. Геберден опровергает мнение «английского Гиппократа» о том, что желтуха является нередким симптомом истерии. Его описания всегда очень точны и, что особенно важно, взвешены; классический пример тому — его статья о кори, где на конкретном случае рассматривается обычное развитие заболевания, а затем описываются атипичные варианты его течения2.
Сравнение работ У. Гебердена со статьями других авторов, помещенными в тех же томах «Медицинских трудов», свидетельствует о различиях не частного, а принципиального, методологического характера. Другие авторы тоже основываются на личных наблюдениях, но большая часть их работ посвящена казуистике — отдельным интересным наблюдениям («Успешно излеченное собачье бешенство», «Об опухоли мозга», «Об оссификации брыжейки», «Сообщение о необычном строении сердца», «Случай разрыва печени, обусловленного падением», «Случай заболевания, вызванного трансплантацией зуба»)3. На основании 1—2 случаев делаются далеко идущие обобщения, нередко спекулятивного характера, отражающие скорее предубеждение ученого, чем логику фактов. Типично, например, что наблюдавшееся у неясного больного улучшение состояния через какое-то время после пробного применения лекарственного средства почти всегда безоговорочно относится на счет последнего. Еще чаще мы находим описание факта без какой бы то ни было попытки его осмысления.
Резко контрастируют с такими работами статьи Гебердена. В их основе почти всегда лежат многочисленные наблюдения. Соответственно и речь в них идет не о казуистике, а о распространенных заболеваниях или животрепещущих проблемах. Автор очень осторожен в своих выводах; если выдвигает гипотезу, не вполне подтвержденную фактами, то рассматривает ее именно как предположение и не оперирует «самоочевидными» утверждениями. При этом особенно ценным для практического врача является умение автора обобщать; отделить главное от второстепенного, доказанное от предполагаемого. Например, в статье о диагностическом значении пульса он оставляет в стороне трудно поддающиеся объективизации его характеристики вместе с образовавшейся вокруг них терминологической путаницей и выдвигает на первый план частоту пульса как достоверный показатель4.
Неосторожное теоретизирование, конечно, не было единственным методологическим пороком медицины того времени в глазах лучших ее представителей. Куллен бросил крылатую фразу о том, что в ней накопилось больше ложных фактов, чем ложных теорий. Отсутствие разумного критического подхода к собственному и чужому врачебному опыту привело к накоплению огромного балласта лжефактов, предрассудков, бесполезных (а зачастую вредных) лекарств. В ту эпоху убедительные доказательства требовались скорее для отрицания «факта», чем для его утверждения.
С первой же своей статьи о териаке Геберден тратит много сил на расчистку этих медицинских авгиевых конюшен. Критический подход заставляет врача высказываться против заглатывания ртути, золотых или серебряных пуль для «пробивания пути» при кишечной непроходимости; вредным или в лучшем случае бесполезным считает он кровопускание для остановки кровотечения5. Особенно важно его стремление опираться на строгие факты и логику, а не на банальный здравый смысл, вопреки которому, например, Геберден готов подвергнуть обоснованному сомнению роль сырости как самостоятельного болезнетворного фактора6. Заключения Геберден строил, опираясь на строгое соблюдение выбранного им метода накопления клинических наблюдений. Он постоянно делал заметки у постели больного и раз в месяц все заслуживающее внимания переносил в специальный регистр под рубрикой соответствующей болезни. При подготовке статей он, ни в чем не полагаясь на память, использовал лишь наблюдения, отраженные в записях.
 Свободный от догм и предрассудков всех соперничающих школ, не проявлял Геберден и желания самому основать новую секту. В его главном труде — «Комментариях» — врач находил максимально полное для того времени и не подправленное в угоду каким-либо авторитетам описание болезней и их лечения, основанное на огромном практическом опыте, осмысленном и обобщенном дисциплинированным аналитическим умом. Недаром современниками было замечено, что чем больший опыт приобретает врач, тем более он в принципе склонен соглашаться с мнением Гебердена.
У каждого достоинства есть своя оборотная сторона. Творчество У. Гебердена лишено полета научной фантазии. Трудно сказать, было ли это природным свойством его ума. Более вероятно предположить, что он намеренно держал себя в узде, отбрасывая все ненадежное и неподтвержденное, прокладывая свой особый путь. Его деятельность — не прыжок в неведомое; скорее это расчистка участка под будущее здание. Думается, что для практического врача, впитавшего в себя новое для того времени представление о задачах и методах познания природы, в том числе и живой, другого решения не было. У. Геберден одним из первых ступил на этот путь и блестяще продемонстрировал его возможности: этим и определяется его место в истории медицины.

1 Heberden W. Of the Diseases of Liver // Med. Trans.— 1772.— Vol. 2.

2 Heberden W. Of the Measles // Med. Trans.— 1785.— Vol. 3.

31. Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 50.— С. 152—153.

4 Heberden W. Remarks on the Pulse // Med. Trans.— 1772.— Vol. 2.

5 Heberden W. Querry II, Query IV // Ibid.

6 Heberden W. Query HI // Ibid.